Это была не просто авария. Это был хлопок дверью, которой захлопнулось целое будущее. Будущее, в котором мировой столицей технологий был бы не Шэньчжэнь, а, скажем, Новосибирск или Киев. Звучит как фантастика? Послушайте историю, которую не любят рассказывать на уроках истории. Историю параллельной вселенной, которая была нашим реальным планом.
Мы сидим в кафе с Алексеем Петровичем, бывшим инженером-электронщиком с закрытого предприятия «Квант». Ему за семьдесят, глаза за очками все еще видят не стены, а схемы.
«Представь себе весну 1986-го, — начинает он, не прикасаясь к остывшему кофе. — Мы не догоняли Запад. Мы в некоторых вещах уже обгоняли. Не в военке, в гражданке. Страна была на пороге цифрового бума. Чернобыль был не точкой отсчета, а точкой… выключения».
Он достает из потрепанного портфеля блокнот с пожелтевшими листами. Не чертежи — тезисы какого-то совещания. «Первый в мире планшет. Мы его называли «Электроника МК-90». Цветной сенсорный экран, языки программирования. Его запуск в серию был назначен на 1988-й. Цена — около 350 рублей. Полторы средних зарплаты. Каждый студент, инженер мог бы его купить».
Я смотрю на фотокопию: неуклюжий кирпич, но с дисплеем, который и через десять лет казался бы футуристичным. «И что случилось?»
«Случился ночной звонок 26 апреля, — Алексей Петрович снимает очки, протирает. — Все. Весь редкозем, весь кремний, весь высокий приоритет — туда, на запечатывание адовой дыры. Миллиарды, которые были зарезервированы на микроэлектронику, на «гражданку», просто испарились в бетон, свинец и человеческий героизм. Мы стали героями-ликвидаторами мира технологий, сами того не желая».
«Буря в Стакане Воды», или Как СССР почти создал свой интернет
Но дело не только в деньгах. Дело в доверии, в ментальном сломе.
«У нас была своя сеть. ОГАС — Общегосударственная автоматизированная система. Это не просто предтеча интернета. Это был управленческий интернет. В реальном времени со всех заводов, совхозов стекались бы данные в центр. Искусственный интеллект, только мы его так не называли, рассчитывал бы оптимальные поставки, производство, логистику. Пилотные проекты уже работали. Это была бы экономика, управляемая не бюрократами с кипами бумаг, а машиной, видящей всю страну как на ладони».
Я молчу, пытаясь осознать масштаб. СССР 1990-х с собственной, еще более продвинутой, чем на Западе, цифровой экономикой.
«И тут — БАМ! — он стучит костяшками пальцев по столу. — Взрыв. И все, вся эта идея централизованного, умного управления разбивается вдребезги одной фразой: «А если сбой? А если вирус? А если авария в системе?» Страх перед сложной, непонятной технологией, страх перед «вторым Чернобылем, но в киберпространстве» стал ментальной чумой. Партийные боссы, и так с опаской смотревшие на ОГАС, получили железный аргумент: «Надежнее старые добрые пятилетние планы на бумаге». Систему похоронили. А мир через двадцать лет получил то, от чего мы отказались — глобальные цепочки поставок, Big Data, «умные» города. Только названия другие».
Диалог, который мог изменить всё
Алексей Петрович оживляется, рассказывая самый яркий фрагмент своей памяти. Осень 1985 года, Москва, закрытый семинар.
Молодой, дерзкий кибернетик Игорь (фамилию Алексей Петрович просил не упоминать) докладывает высокому чину из Госплана:
— Товарищ! Мы можем дать каждому заводу не просто план, а динамическую модель. Они будут общаться между собой, как нейроны в мозгу. Экономика станет живым, самооптимизирующимся организмом!
Чиновник, человек старой закалки, хмурится:
— Организм болеет. Нейроны отмирают. Кто будет этим «мозгом» управлять? Вы? А если «мозг» сойдет с ума? Кто будет нести ответственность?
— Алгоритмы! Математика! — не сдавался Игорь.
— Математика не подпишет справку, — отрезал чиновник. — И не пойдет под суд. А я — да.
«Эта логика, — вздыхает Алексей Петрович, — после Чернобыля стала абсолютной. Риск стал самым страшным словом. А инновация — его синонимом».
Технологии, которые мы отдали миру, сами того не зная
Список потрясает. Не прототипы, а готовые к запуску проекты, отправленные в долгий ящик, а потом и вовсе на свалку истории из-за тотального пересмотра приоритетов после катастрофы:
1. Экранопланы «Лунь» и «Спасатель». Летающие над водой корабли-мамонты. После аварии все силы и деньги ушли на вертолеты и традиционный флот. Американцы и китайцы их чертежи потом двадцать лет изучали.
2. Быстрые нейтронные реакторы БН. Электромобили — это красиво. А что если бы у СССР была почти бесконечная энергия от замкнутого ядерного цикла? Проект БН-800 был заморожен на десятилетие. Страна, которая могла стать энергетическим раем, начала покупать нефть и газ.
3. Космический челнок «Буран» и станция «Мир». Да, они полетели. Но «Буран» — всего один раз. Финансирование космической программы, не связанной с обороной, стало сокращаться. А ведь следующий шаг — постоянная лунная база, проект которой уже лежал в столах. Китай сейчас эти планы аккуратно достает и реализует.
4. Медицина: телехирургия и точная диагностика. Разработки оборонных НИИ по дистанционному управлению начали перетекать в гражданскую сферу. Появились первые томографы, системы анализа. После Чернобыля главным медицинским проектом на 20 лет стало лечение лучевой болезни и онкологии. Прорывные направления заглохли.
Китай: ученик, который застал учителя в момент его обморока
«А теперь посмотри на Китай конца 80-х, — говорит Алексей Петрович, уже почти шепотом. — Они были там, где мы в 50-х: аграрная, бедная страна. Но у них не было своего Чернобыля. Не было этого слома веры в прогресс, в науку, в сложные системы. Они видели наш взлет и… наш жуткий, публичный, на весь мир провал. И они сделали гениальный вывод: технологии — это хорошо, но контроль, безопасность, поэтапность — это святое».
СССР увяз в последствиях аварии — экономических, экологических, ментальных. А Китай в это время:
1. Скупал наши прототипы и патенты за копейки в лихие 90-е, когда наши институты выживали как могли.
2. Приглашал наших уцелевших гениев, которые разъезжались по миру, унося в головах нереализованные идеи. Целые КБ переехали в Шэньчжэнь.
3. Переняли нашу плановую систему, но лишили ее главного порока — идеологии. И добавили к ней рыночный драйв и тотальный контроль за рисками. ОГАС, но по-китайски и с человеческим лицом капиталиста.
Так могло ли быть иначе?
Алексей Петрович замолкает. За окном темнеет.
«Ответ — да. Если бы не тот роковой эксперимент в ночь на 26 апреля. Если бы система безопасности сработала. Если бы… История не знает сослагательного наклонения. Но физика — знает. Не было бы многолетней дыры в бюджете размером с небольшое государство. Не было бы потери веры в «большие проекты». Не было бы того всеобъемлющего страха перед сложной техникой, который проник в самые высокие кабинеты».
«Мы бы вступили в 90-е не с пустыми карманами и разорванным сознанием, а с самым передовым в мире технологическим укладом. С своей операционной системой. Со своей социальной сетью. С цифровой плановой экономикой, эффективной, как швейцарские часы. Китайцам пришлось бы догонять нас. А Запад — ломать голову над конкуренцией с иной, не капиталистической, но сверхэффективной моделью будущего».
Он собирает свои бумаги. «Чернобыль — это не только умерший лес, опустевшие города и герои-ликвидаторы. Это еще и тишина в коридорах закрытых НИИ, где перестали щелкать переключатели и гореть экраны. Это мир, который мог родиться, но не родился. И его место занял другой. Просто потому, что у него не случилось своей одной роковой ночи».
Он уходит. А я остаюсь с мыслью, что самая большая катастрофа Чернобыля — возможно, даже не та, что накрыла радиационным облаком пол-Европы. А та, что похоронила целую цивилизацию будущего, которой мы так и не стали. Цивилизацию, чертежи которой теперь живут в смартфонах, городах и космических программах Поднебесной. По иронии судьбы, самого верного и внимательного ученика, который учился не только на наших успехах, но и на нашей одной, самой страшной, ошибке.