Слушай, садись поудобнее. Я сейчас, как человек, который двенадцать лет отработал в приемном покое, расскажу тебе одну историю. Не для отчета, не для статистики. Просто чтобы ты понимала, с каким хреном мы имеем дело, когда дело касается делирия.
... Начну я, пожалуй, со смены. Это была典型ная, скучная ночь. Три часа утра. В это время в больнице тихо, как в морге. Лампы дневного света гудят своим противным, ровным звуком, воздух пахнет хлоркой и чем-то вареным, непонятно откуда взявшимся. Дежурный хирург спит в кабинете, санитарки дрыхнут на кухне. А мы с дежурным врачом сидим и ждем. Ждем того, кого привезет “скорая”.
И она приехала.
Вызвали нас в реанимацию. Мужик лет сорока. Народное название — «белочка». Но это слово такое безобидное, как “насморк”. А на самом деле это ад, который поселился в мозгу.
Пациент был привязан к каталке. Не потому, что мы звери, а потому, что он пытался выцарапать себе глаза. Он бил головой о металл, требовал, чтобы мы «убрали их отсюда». Кто “они”? А вот это был главный вопрос. Врач выписал стандартный набор: димедрол, сибазон, галоперидол. Я ставил капельницу. Руки у него дрожали так, что вены прыгали, как живые черви. Я держал его, чувствовал, как под кожей бьется огонь. Он вдруг замер, смотрит мне прямо в глаза и шепчет: «Смотри, на потолке. Они суют лапы».
Я не стал смотреть. Я просто приложил ему ко лбу холодный компресс. Это старый медбратский трюк. Холод — это реальность. Это точка опоры. Я говорю спокойно: «Иван (я его назвал Иваном, хотя имя не знал), смотри на меня. Смотри в глаза. Здесь нет никаких лап». Он вроде бы успокоился на секунду. И тут в его глазах вспыхнул такой ужас, что я аж содрогнулся. Он зашептал: «Они ползут по стенам. Мелкие. Быстрые. Как тараканы, но с лицами».
Капельница заработала. Он начал засыпать. Тяжело, с борьбой. В момент, когда он отключался, он вдруг улыбнулся и сказал: «Ну ладно, убегайте». Это была самая жуткая улыбка в моей жизни.
Это была одна смена. Но эта история накрыла меня по-другому, потому что через неделю я столкнулся с ней снова. Дома.
Мой брат. Младший. Алкоголик со стажем. Я уже привык к его звонкам в три ночи с истерикой. Но в тот раз он пришел сам. Позвонил в дверь в четыре утра. Открыл — он стоит. Глаза — две щели, черные, неживые. Лицо серое, ватное. Он не пьяный, он — не свой. Я потянул его за руку, а она холодная и липкая. «У меня тут», — говорит хрипом, — «история». Я помог ему дойти до дивана. И тут он просто отключился. Не упал, а именно отключился. Тело его дернулось, он ударился головой о подлокотник. Я кинулся, перевернул на бок — классика, пена изо рта, судороги. Я думал, это эпилепсия. Вызвал скорую.
Приехали фельдшеры. Посмотрели, сказали: «Алкогольная эпилепсия. Приведем в чувство, домой». Сделали укол, он очнулся. Глаза — косые, не понимает, где он. Сказали ему: «Ложись спать, отсыпишься».
Он уснул. Но это был не сон. Это был захват.
Двое суток он спал. На третьи сутки я зашел в комнату, а он сидит на кровати и тычет пальцем в угол: «Вот он. Сидит». Я спрашиваю: «Кто?». Он: «Ну… как его… Звереныш». Я думаю, бред. Ладно, смотрю в угол — пусто. А он вдруг начинает визжать, закрывает лицо руками: «Он прыгнул! Он на мне! Сними его!» Я кидаюсь, трясу его, пытаюсь сбить этот галлюцинарий. А он царапает меня, вырывается, кричит, что звереныш лезет под рубашку, кусается.
Мне пришлось его связать. Просто чтобы он не убил себя или меня. Я сидел рядом, держал его за руку, а он бился в конвульсиях не от судорог, а от паники. Он видел этого звереныша. Видел так реально, что чувствовал, как когти впиваются в кожу. Я видел только его тело, дергающееся в пустой комнате.
Когда приехала бригада из психиатрической больницы, он уже не кричал. Он лежал с открытыми глазами и плакал. Тихо. Слезы текли ручьем. Он говорил: «Я не хочу, чтобы он умирал. Я его не виноват».
Его увезли. Там ему поставили диагноз: делирий на фоне абстиненции. Три дня его вводили в искусственную кому. Три дня он спал под капельницами, а его мозг перезагружался. Когда его вывели из комы, он был спокойным. Он спал. Наконец-то. Я приехал к нему через неделю. Он сидел на койке, пил чай. Глаза были добрые, но в них сидела пустота. Как будто там, в глубине, что-то выгорело и оставило черную дыру.
Он сказал: «Больше не буду». И не пьет уже пять лет. Но я иногда ловлю себя на том, что смотрю ему в глаза и ищу там тень того звереныша. Ищу и не нахожу. Или нахожу?
Вот такая вот работа. Мы держим людей за руки, когда они тонут в своем же мозгу. Мы ставим уколы, чтобы загасить пожар. Мы делаем вид, что знаем, что делаем. А на самом деле мы просто мажем трещины в реальности, пока она не рухнула окончательно. И каждый из нас, медиков, после такой смены приходит домой, садится в тишину и думает: «А что, если завтра этот звереныш придет ко мне?»
Вот такая вот смена. Спасибо, что выслушали. Теперь иди, выпей чаю. И не пей слишком много. Потому что там, в темноте, звереныши ждут. Они всегда ждут.
Всем здоровья)
Расскажи о себеЧто ты умеешь?Как работает ИИ?Поиграем в города?