История #1. (Фантасмагория)
Лёша понял, что всё пошло наперекосяк, когда в сотый раз попытался почесать нос, а навстречу вместо руки потянулось нечто маленькое, чёрно-белое и… раздвоенное.
Копыто.
Обычное козлиное копыто, покрытое жесткой шерстью. В голове, отказываясь верить глазам, пронеслось паническое, лишенное знаков препинания:
«Нет это невозможно я сплю наверное перебрал вчера с глинтвейном сейчас открою глаза и будет потолок моей квартиры и вчерашний вечер был кошмаром а это его продолжение».
Но потолка не было. Было низкое небо цвета мокрой ваты, запах овчины, навоза и воска, и пронзительный холодок где-то в районе того, что раньше было поясницей. Мысли неслись обрывками.
Как он здесь оказался?
Ах да. То проклятое, дурацкое задание от редакции журнала, где он работал.
"Самый старый Дед Мороз города".
Под самый конец смены 30 декабря редакторша Марья Ивановна, плавно подплыла к его столу и, тыкая в него острым карандашом, проворковала: «Лёшенька, дружочек, надо человеческий материальчик! Душевный! Время сдачи - к старому Новому году! Мудрость поколений, эдакая, понимаешь?»
Он не хотел. Боже, как он не хотел! У него уже было приглашение на гламурную тусовку к шефу — тот самый шанс «засветиться», о котором все в отделе шептались. Но Марья Ивановна победила. Её карандаш был острее.
Адрес привел его в старый дом, пахнущий временем, пирогами с капустой и чем-то ещё — ну, знаете, как в бабушкином комоде, где лежат засушенные травы, старые письма и тайны. Дедушка, открывший дверь, был шикарен: борода — хоть в кино снимай, глаза голубые-преголубые, но халатик… клетчатый, потёртый, и на ногах — те самые советские тапки-«шлёпки», в которых, кажется, ходил ещё Чапаев.
Разговор, впрочем, ладился. Старик сыпал прибаутками, вспоминал, как в шестидесятые на утренниках конфеты «Мишка на севере» из-под полы выдавал, и Леша уже мысленно монтировал трогательный финал — замедленная съемка, седая борода на фоне мерцающих звезд, грустная музыка.
На пороге, прощаясь, старик неожиданно хлопнул его по плечу. Ладонь была тёплой, тяжелой, как будто не из плоти, а из тёплого бархата.
«Отдохни, сынок! — голос его прозвучал вдруг как-то по-особенному, густо, с медовыми нотками. — Заслужил, птаха».
Леша, ошарашенный такой фамильярностью, пробормотал что-то вроде: «Да-да, взаимно…»
И всё.
Мир качнулся, как пол палубы в шторм. Последнее, что он увидел, — это сверкающие, прямо-таки неестественно яркие глаза старика. И звон. Где-то далеко зазвенели колокольчики, тонко, назойливо, как комары.
***
1 января.
Пробуждение было… Как бы это помягче. Представьте, что вы засыпаете в своей кровати, а просыпаетесь замурованным в картонную коробку. В тесноте, в темноте, и вы не можете пошевелиться. А вокруг — шепот. Не человеческий. Металлический, скрежещущий, какой-то… бездушный.
«Новый прибыл, — прошипел один голосок, будто шелест наждачной бумаги. — Смотрите-ка, модель «Веселый Свистун». Устаревшая серия. Сразу видно — брак.»
«Брак? — отозвался другой, на высоких, писклявых нотах. — Да он свистит, как паровоз с похмелья! С таким голосом он наше благородное собрание кукол-революционеров дискредитирует!»
Леша попытался закричать: «Вы кто? Где я?». Но из него вырвался лишь жалкий, многослойный писк, как из сломанной игрушки. Он и находился на складе бракованных игрушек в какой-то богом забытой промзоне Подмосковья.
Леша понял, что лежит в коробке. А вокруг, в других коробках, лежат куклы. И они не просто лежат. Они обсуждали план захвата склада игрушек в Подмосковье, чтобы положить конец «тирании Санты, раздающего подарки только послушным».
Плюшевый медведь с одним глазом, кукла-робот с отломанной рукой-манипулятором, отряд пластмассовых солдатиков, чей командир давно потерял голову (в прямом смысле) - все они планировали восстание. «Долой Санту-капиталиста! — вещал медведь, потрясая единственным глазом. — Равные подарки — всем! Или никаких!»
«Товарищи! — ораторствовала кукла-робот в форме космонавта с оторванной ногой. — Хватит быть товаром! Мы — личность!»
Леша, он же теперь Эльф-на-Батарейках «Веселый Свистун» модели 2024, в ужасе закричал, точнее - засвистел.
Это сработало как сирена воздушной тревоги. Началась паника. Воспользовавшись хаосом и своим знанием офисных интриг, он нашептал солдатику-рядовому, что командир-безголовый тайно симпатизирует системе и встречается с фарфоровой балериной из соседней коробки. В рядах заговорщиков произошел расколол. Восстание было сорвано. Перед самым рассветом, когда на склад проник первый луч, Леша услышал довольное хмыканье: «Неплохо, птаха. Неплохо для первого дня. Держись».
Держаться? Да он просто мечтал сдохнуть! Но судьба, или тот бородатый шутник, смеялись над ним.
На следующий день он был бенгальским огнём в кулаке какого-то студента-первокурсника, который орал: «Эх, прожигаю жизнь!».
И Леша, сгорая, думал: «Идиот. Ты её не прожигаешь. Ты её просто поджигаешь, и она воняет серой и шипит, а через три минуты от неё остаётся лишь кривой чёрный прутик». Лёша ещё что-то успел подумать о скоротечности жизни. Это был самый глубокий кризис в его жизни. Который, впрочем, быстро сменился новым.
Дни менялись.
Каждый раз Лёха просыпался то конфетой на искусственной ёлке у одинокой старушки. То огромной колючей елью посреди городской площади со звездой на макушке, которая норовила упасть. То игрушечной машинкой для малыша, которого разломали через 5 минут игры...
Утро накануне Рождества встретило его не кроватью, а колючей соломой под брюхом, веревкой на шее и навязчивым желанием жевать что-нибудь несъедобное. Он был Козой. Не гордым козлом, а именно строптивой, блеющей козой в импровизированном вертепе у сельской церквушки. Его пытался кормить сторож дядя Вася, человек с лицом, как печеное яблоко, и вечно мокрыми от чего-то глазами.
«Жуй, искупитель, — бормотал он, суя под морду пожелтевший лист «Сельской жизни». — В тебе дух агнца смиренный. Газета постная, чистая. Смысла в ней нет!»
Леша блеял от отчаяния. Он мечтал не о смыслах, а о банальном сене. Или об «Оливье». О, этот салат снился ему теперь в самых сладостных, мучительных подробностях.
Дальше — больше. Или, точнее, — ещё нелепее.
Он был снежинкой. Обычной, шестиугольной, ажурной. Прилип к лобовому стеклу фуры «Вольво» и проехал пол-России, слушая, как два водителя по имени Санёк и Витёк напАру с «дальнобойным» радио «Шансон» решали вопросы мироздания: где лучше купить резину, почему жена — это наказание, и как правильно солить сало. Он узнал о жизни больше, чем за все годы журналистики.
Потом был носок. Да-да, тот самый, неудачный подарок от тёти Люды, с вышитым оленем, у которого один рог короче. Его пять раз перевязывали, комкали, бросали в угол, и в итоги отдали котёнку на растерзание. Унижение было тотальным.
Каждое утро — новый ад. Новое тело. Новый набор инстинктов, запахов и нелепых обязанностей. Он научился жевать фольгу от ёлочных гирлянд (на удивление, приятное занятие), понимать с полуслова обиженных кукол и знать наизусть весь репертуар детского утренника 1985 года выпуска.
***
А потом настало 13 января.
Леша открыл глаза и почувствовал знакомый, но от этого не менее чудовищный зуд.
Борода. Густая, колючая, приклееная на лицо. И тяжесть. На нём был красный, потрёпанный по краям, пахнущий нафталином и чужим пОтом халат, а на голове — шапка с помпоном, который весело подпрыгивал при каждом движении.
Он стоял за кулисами Дома культуры «Юность» в городе N, до которого, как он смутно помнил, ехать от дома часов восемнадцать. Перед ним прыгал на месте взволнованный мужичок с сизым носом и пачкой смятых пятисотрублевок в руке.
«Вась, ты наш последний надежда! Главный Дед заболел, с похмелья, гад, валяется! Ты — дублер! Всё просто: вышел, хохманул, подарки раздал, фото на память — и свобода! И доплата. Реплики помнишь?»
Леша смотрел на него пустыми глазами. В его голове после двух недель метаморфоз творился полный винегрет. Там плавали обрывки: «Статья 220 НК РФ… вычет на детей… три документа…», «Провод фаза-ноль… не перепутай…», «Не жуй фольгу, дурак, порежешься!».
Но вот стишков про ёлочку не было. Вообще!!!
«Да ты чего обалдел, Вась? — мужичок тряс его за меховой подклад. — Иди на сцену уже! Твой выход!»
И он вышел. Под оглушительный, режущий уши марш, под восторженный рёв трёхсот детей, пахнущих шоколадом и мандаринами. Прожектора ударили в лицо. Леша замер, ослеплённый. Он видел море распахнутых глаз, жующих ртов, протянутых рук. Администратор из-за кулис делал ему отчаянные знаки: «Говори что-нибудь!».
Леша взял микрофон. Рука дрожала. Он кашлянул. В зале наступила тишина, полная ожидания чуда.
«Дорогие… ребята, — начал он хрипло, и голос его сорвался на фальцет. — А… а ваши родители в курсе, что могут вернуть часть налогов? Тринадцать процентов, представляете? Для этого нужно… нужно заполнить декларацию 3-НДФЛ и приложить справку 2-НДФЛ с работы…»
Тишина в зале стала оглушительная. С первых рядов на него смотрела девочка в платье снежинки, медленно переставая улыбаться.
«И ещё! — Леша, чувствуя, как его накрывает волна абсолютного, чистейшего безумия, указал дрожащим пальцем на ёлку. — Эта гирлянда! Без маркировки! Класс защиты IP20, для сухих помещений только! А тут влажность! И энергоэффективность F! Это разорение в семейном бюджете, я, как снежинка… то есть, как специалист…»
Слёзы. Они хлынули сами, горячие, солёные, смывая с лица грим белыми потоками. Он рыдал в микрофон, икая и давая напутствия: «Учите математику! Всегда проверяйте срок годности селёдки под шубой! И никогда не соглашайтесь снимать про старших Дедов Морозов, это ловушка!»
Его, конечно, увели. Быстро, под белы рукеньки, под сочувствующие (а где-то и злорадные) взгляды коллег-артистов. Истеричный налоговый консультант в костюме Деда Мороза — это было даже для местной сцены слишком.
***
На следующей день, 14 января, сознание всё-таки вернулось к нему. Он сидел на холодной железной скамейке в скверике у вокзала всё того же города N. В кармане куртки лежали билет на ближайшую электричку до дома и одна странная, тёплая на ощупь монетка. На ней был вычеканен профиль старика с хитрющими глазами и колпаком. Леша поднёс её к свету — старик будто подмигнул.
Он медленно поднялся. Ноги слушались. Руки были его руками. Он потрогал лицо — щетина, свой нос, свои губы. Он сделал глубокий, прерывистый вдох, и воздух, холодный, колючий, пахнущий дизелем и снегом, показался ему самым сладким ароматом на свете.
В редакции его, разумеется, встретили как героя. Вернее, как мем. Его рыдающее, размазанное лицо с седой бородой уже гуляло по соцсетям с подписью: «Когда понял, что декларацию надо было сдать ещё в апреле».
Марья Ивановна хохотала до слёз, тыкая пальцем в монитор: «Леш, да ты звезда! Какой креатив! Живой человек! Я же говорила!»
Босс похлопал его по плечу многозначительно: «Нестандартный подход, Алексей. Рисковый. Уважаю».
Леша молчал. Он сел за свой стол, запустил компьютер. На экране заставка — он с девушкой в горах, год назад. Он вынул из кармана ту самую монетку, положил её на клавиатуру. Посмотрел на смеющееся лицо старика и… тихо, с одной лишь легкой судорогой в уголке рта, рассмеялся сам. Глупо. С облегчением. Он знал теперь четырнадцать способов смотреть на мир. И боялся бород. До дрожи.
Когда в метро, по дороге домой, к нему подошёл мальчуган лет пяти и, глядя снизу вверх, спросил: «Дядя, а Дед Мороз правда есть?», Леша не стал морщиться. Он присел на корточки, посмотрел в эти серьёзные глаза и сказал чётко, как диктор:
«Есть, конечно. Но он жутко занят. Проверяет, чтоб все розетки были заземлены, помогает заполнять квитанции и следит, чтобы в салате было правильное соотношение майонеза и свёклы. Так что — будь умницей. И запомни главное: никогда, слышишь, никогда не пробуй на вкус гирлянды. И грызи морковку. Для зрения».
Мальчик кивнул, проникновенно. А Леша, поднимаясь, поймал своё отражение в тёмном стекле вагона. И ему показалось, что на миг в его собственных, уставших глазах сверкнули два весёлых, озорных, новогодних огонька. Точно такие же, как у того старика в клетчатом халате.
(Автор - Михаил С.)
🌟Дорогие друзья. Это первая история из авторских рассказов на тему "Новогодние истории. Несколько дней, которые изменили жизнь".