Утром следователи уехали в райцентр — увезли вещи из сарая на экспертизу. Обещали вернуться к вечеру. Ирина осталась одна, если не считать Муськи, которая ходила по пятам и требовательно мяукала — чувствовала, что хозяйке плохо.
Дом казался чужим. Стены давили, тишина звенела в ушах. Ирина пыталась заняться делами — затопила печь, вскипятила чайник — но руки не слушались, мысли разбегались.
«Не лезь, куда не просят».
Голос Михалыча стоял в ушах. Жёсткий, чужой. Совсем не тот добрый старик, который носил ей банки с вареньем и огурцы собственной засолки.
Сорок лет в посёлке. Знает каждый дом, каждый угол. Знает, кто когда спит, кто куда ходит. И ни разу — ни разу! — не заметил ничего странного?
Ирина отставила чашку. Чай остыл, она так и не сделала ни глотка.
Нет. Она не будет сидеть и ждать. Следователи делают свою работу — она сделает свою.
***
К Нине Павловне она пошла под предлогом соли. Глупо, конечно — у неё дома соли на полгода вперёд — но ничего умнее в голову не пришло.
Открыла сама Нина Павловна. Лицо осунувшееся, под глазами мешки. Постарела за эти дни, будто разом на десять лет.
— Ирина Сергеевна? Что-то случилось?
— Нет-нет, просто… соль закончилась. Одолжите?
Нина Павловна посторонилась, пропуская в дом. Внутри пахло лекарствами и чем-то кислым — то ли щами, то ли бельём.
— Проходите на кухню. Сейчас найду.
Из комнаты донёсся звук телевизора — какое-то ток-шоу, крики, музыка. Толик. Ирина видела его пару раз — крупный, молчаливый, с пустым взглядом. Инвалид с детства, что-то с головой. Нина Павловна ухаживала за ним одна, муж умер давно.
— Как вы? — спросила Ирина, пока хозяйка копалась в шкафчике. — После вчерашнего…
— После вчерашнего? — Нина Павловна обернулась, в руках пачка соли. — А что вчера?
— Ну… полиция. Обыски.
— А, это. — Она махнула рукой. — Пришли, посмотрели, ушли. Толика напугали только — он чужих боится. Полночи потом не спал, всё ходил по дому.
Ирина взяла соль, помедлила.
— Нина Павловна… Вы давно здесь живёте?
— Двадцать лет почти. Как Толику хуже стало — в город с ним не наездишься, а тут тихо, спокойно. Было.
— И никогда ничего странного не замечали? Ну, в посёлке?
Нина Павловна замерла. Что-то мелькнуло в её глазах — быстро, почти неуловимо.
— Странного? В каком смысле?
— Не знаю. Чужие люди. Звуки по ночам. Что-нибудь…
— Нет, — отрезала Нина Павловна. Голос стал сухим, официальным. — Ничего не замечала. У меня своих забот хватает.
Она почти вытолкала Ирину за дверь. На пороге обернулась:
— И вам советую — занимайтесь своими делами. Полиция разберётся, им за это платят.
Дверь захлопнулась.
Ирина стояла на крыльце, сжимая в руках ненужную пачку соли. Что-то было не так. Что-то в глазах Нины Павловны, в её резкой перемене тона.
Она знает. Или догадывается.
Но говорить не хочет.
***
К Тамаре идти не хотелось — та к полудню обычно уже под градусом — но Ирина всё равно пошла. Дом на другом конце посёлка, почти у леса. Покосившийся забор, заросший двор, бельё на верёвке, которое никто не снимал, наверное, неделю.
Тамара открыла сразу, будто ждала. Лицо опухшее, халат мятый, в руке — как и предполагалось — стакан.
— О, соседка! Заходи, заходи. Выпьешь?
— Нет, спасибо. Я на минутку.
— Ну, как хочешь. — Тамара отступила в сторону. — А я выпью. Нервы, знаешь ли. Полиция эта, обыски…
Ирина прошла в кухню. Грязная посуда в раковине, пустые бутылки в углу. Пахло перегаром и прокисшей едой.
— Тамара, я хотела спросить…
— Знаю, знаю, — та плюхнулась на табуретку, махнула стаканом. — Все спрашивают. Не видела ли, не слышала ли. Ничего не видела. Ничего не слышала. Я, знаешь, сплю крепко. — Она хихикнула, показав жёлтые зубы.
— А раньше? До того, как полиция приехала?
Тамара прищурилась. Несмотря на выпивку, глаза оставались цепкими, внимательными.
— Раньше — что?
— Ну… может, видела кого-то ночью. Или слышала. Ты же допоздна не спишь, я видела — у тебя свет горит.
— А ты что, следишь за мной?
— Нет, просто… окно видно с моего крыльца.
Тамара отпила из стакана, помолчала. Потом наклонилась ближе — дохнуло спиртным.
— Слушай, соседка. Я тебе совет дам. Бесплатный. Не лезь ты в это дело.
Ирина похолодела. Те же слова. Почти те же самые слова.
— Почему?
— Потому что здоровее будешь. — Тамара откинулась на спинку стула. — Тихий посёлок, понимаешь? Тихий. И пусть таким остаётся.
— Там ребёнок пропавший, Тамара. Девочка. Десять лет.
— А мне-то что? — она пожала плечами. — Я её не крала. И ты не крала. А кто крал — пусть полиция ищет. Это их работа, не наша.
— Но если ты что-то знаешь…
— Я ничего не знаю! — голос стал визгливым. — Ничего! Поняла? А теперь иди. У меня голова болит.
Ирина вышла. На крыльце остановилась, глубоко вдохнула сырой мартовский воздух. Руки дрожали.
Два предупреждения за одно утро. Михалыч, Нина Павловна, теперь Тамара.
Весь посёлок знает. Или догадывается. И все молчат.
Почему?
***
Домой возвращалась через центр посёлка — мимо заколоченного магазина, мимо ржавой водокачки. У дома Игоря и Насти остановилась. Занавески задёрнуты, машины нет. Уехали?
Она уже собиралась идти дальше, когда дверь скрипнула. Вышла Настя — бледная, с красными глазами. Увидела Ирину, вздрогнула.
— Ирина Сергеевна? Вы… что-то хотели?
— Нет, я просто мимо шла. — Ирина приблизилась к калитке. — Настя, у тебя всё в порядке?
— Да, да, всё хорошо. — Настя отвела взгляд. — Игорь в город уехал, по делам. А я… мне нужно…
Она повернулась, чтобы уйти. Ирина успела заметить: рукав куртки задрался, и на запястье — синяк. Свежий, тёмный.
— Настя.
Та замерла.
— Посмотри на меня.
Медленно, очень медленно девушка обернулась. Глаза — не просто красные, а заплаканные. И губа прикушена, будто сдерживала крик.
— Кто тебя ударил?
— Никто. Я сама… упала.
— Настя…
— Отстаньте от меня! — девушка отшатнулась. — Вы ничего не понимаете! Ничего!
Она бросилась в дом, захлопнула дверь. Щёлкнул замок.
Ирина стояла у калитки и смотрела на закрытую дверь. Двадцать лет работы с семьями научили её видеть то, что другие не замечают. Синяки. Страх в глазах. Надрывный голос.
Насте плохо. Очень плохо.
И это как-то связано со всем остальным. Должно быть связано.
***
Следователи вернулись к шести вечера. Виктор Петрович выглядел ещё более хмурым, чем утром. Саша молчал, листал блокнот.
— Экспертиза подтвердила, — сказал следователь, усаживаясь на кухне. — Рисунок свежий. Карандаши детские, обычные, такие в любом магазине. Банки из-под тушёнки — срок годности ещё не вышел. Кто-то жил в этом сарае. Недавно. И это был ребёнок.
— Даша?
— Скорее всего. Почерк на стене совпадает с почерком в записках. Графологи уверены — писал один и тот же человек.
Ирина сжала руки на коленях. Значит, правда. Девочка была здесь. Совсем рядом.
— А сейчас? Где она сейчас?
— Не знаем. — Виктор Петрович потёр виски. — Перевели куда-то. После того, как вы начали находить вещи. Видимо, испугались.
— Но куда можно перевести ребёнка в посёлке, где восемь человек? Все друг друга знают!
— Вот именно. — Он посмотрел на неё долгим взглядом. — Все друг друга знают. И все молчат.
Ирина рассказала о сегодняшних визитах: о резкой перемене в Нине Павловне, о предупреждении Тамары, о синяке на запястье у Насти.
Виктор Петрович слушал, не перебивая. Саша записывал.
— Значит, предупреждают, — сказал следователь, когда она закончила. — Один за другим. Интересно.
— Что интересно?
— То, что боятся. Не за себя — за вас. Или… — он помедлил. — За того, кого защищают.
— Думаете, они знают, кто держит Дашу?
— Думаю, догадываются. Но говорить не хотят. Или не могут.
— Но почему?
Виктор Петрович встал, подошёл к окну. За стеклом темнело — мартовские сумерки наступали быстро.
— В таких посёлках всё держится на связях. Родственники, соседи, одолжения, долги. Кто-то кому-то помог, кто-то про кого-то знает лишнее. Тронешь одного — посыплется вся конструкция.
— И ради этого они готовы молчать про похищенного ребёнка?
— Люди готовы на многое, Ирина Сергеевна. Особенно когда боятся.
***
Ночью она снова не спала. Лежала, смотрела в потолок, слушала тишину. Муська свернулась под боком, тёплая, мурлыкающая — единственное живое существо, которому можно доверять.
Мысли крутились по кругу. Михалыч. Нина Павловна. Тамара. Игорь с Настей. Восемь человек в посёлке — и все что-то скрывают.
Кто из них? Кто приходит ночью к её крыльцу и держит Дашу?
Она перебирала в памяти лица, разговоры, мелкие детали. Михалыч — сорок лет здесь, знает всё и всех. Мог ли он? Добрый, одинокий старик… Но эти слова — «не лезь, куда не просят» — звучали совсем не по-стариковски.
Нина Павловна — замученная женщина с больным сыном. Двадцать лет в посёлке, никуда не выезжает. Толик — инвалид, боится чужих. Но он крупный, сильный. И по ночам не спит, ходит по дому…
Ирина села в постели. Сердце забилось чаще.
Толик. Тридцать два года, инвалид с детства. «Что-то с головой», так сказала Нина Павловна. Но что именно? Ирина не знала. Никто не знал — Нина Павловна не любила об этом говорить.
А если…
Нет. Она оборвала себя. Нельзя подозревать человека только потому, что он болен. Это несправедливо. Это жестоко.
Но мысль уже поселилась в голове — и не уходила.
***
Под утро она всё-таки задремала — тяжёлым, вязким сном без сновидений. Проснулась от того, что Муська спрыгнула с кровати и зашипела.
Ирина открыла глаза. За окном светало — серое, мутное мартовское утро. Кошка стояла у двери, шерсть дыбом, хвост трубой.
— Муська? Ты чего?
Тишина. Только ветер шуршал где-то снаружи.
Ирина встала, накинула халат. Подошла к двери, прислушалась. Ничего.
Открыла.
На крыльце лежала кукла.
Старая, потрёпанная, с вылезшими волосами и оторванной рукой. На груди — булавкой приколота записка.
Ирина наклонилась, взяла куклу. Руки не дрожали — она уже привыкла. Отколола записку, развернула.
Тот же почерк. Детский, неровный.
«Она меня нашла. Помоги ей».
Она. Не «ты» — «она».
Ирина перечитала дважды, трижды. Буквы плыли перед глазами.
Даша писала не ей — про кого-то другого.
Кто-то ещё ищет девочку.
И этот кто-то — в опасности.
Поддержите автора — это вдохновляет на новые истории
Источник: Тихий поселок 4