Когда ребёнку плохо в школе, первое, что приходит в голову родителям: «Нужно к школьному психологу». Но иногда после этого становится только хуже: травлю как будто не замечают, а виноватым делают самого ребёнка. На примере реальной истории семьи и комментариях экспертов разбираем, почему так происходит и как действовать, чтобы не усугубить ситуацию.
«Моего сына сделали изгоем в классе, а школьный психолог назвала его проблемным и навязчивым».
Так мама подростка Ольга Зайчикова описывает результат обращения в школу за помощью. Когда сын столкнулся с травлей, Ольга, следуя логике системы, пошла к школьному психологу. Она ожидала, что специалист поможет разобраться, остановить давление и защитить ребёнка. Но произошло обратное: ситуация стала тяжелее, а разговоры с администрацией быстро сместились с буллинга на «недопустимое поведение» самого школьника.
Почему так бывает? Как получается, что специалист, который должен быть проводником к поддержке, на практике нередко превращается в новое препятствие? Мы поговорили с юристом, педагогами и психологами — и вот что получилось.
Конфликт интересов: кому подчиняется школьный психолог
Формально школьный психолог занимается поддержкой, развитием и профилактикой. Но его повседневная работа нередко определяется не этими принципами, а административной логикой. Руководство школы отвечает за дисциплину, репутацию и «спокойствие» в стенах учреждения. Психолог же является сотрудником этой системы и включён в иерархию подчинения.
С первых рабочих дней специалист сталкивается с противоречием. Профессиональная этика требует сохранять конфиденциальность и действовать в интересах ребёнка. Рабочая реальность часто подталкивает быть лояльным работодателю — школе. В итоге в конфликтной ситуации система может не решать проблему, а искать её причину в самом ребёнке, маркируя его как «неудобного».
В истории Ольги формальный механизм защиты сработал с точностью до наоборот. Характеристика «навязчивый», данная её сыну, стала не сигналом к помощи, а удобным ярлыком. С ним проще объяснить, почему буллинг как будто «сам возник», и переложить ответственность на пострадавшего. Это не «норма», но именно так проявляется системный изъян, когда профессиональные принципы начинают проигрывать административным задачам.
Между уставом школы и этическим кодексом: откуда берётся давление
«Директор школы, отвечая за порядок и имидж учреждения, может неосознанно ставить эти цели выше интересов конкретного ученика. Психолог, будучи сотрудником, может испытывать давление, чтобы его заключения не создавали проблем для руководства. Его профессиональная автономия ограничена», — объясняет юрист Татьяна Лушникова.
Работа школьного психолога регулируется сразу двумя группами документов, которые на практике могут вступать в противоречие. С одной стороны, есть профессиональные нормы: «Профессиональный стандарт» и «Этический кодекс». Эти документы предписывают действовать строго в интересах ребёнка, сохранять конфиденциальность и руководствоваться профессиональной этикой. В этическом кодексе прямо отмечается: «Приоритетными <…> являются законные права и интересы ребёнка».
С другой стороны, психолог — штатный сотрудник школы. Его трудовой договор, должностная инструкция и ежедневная практика завязаны на локальные акты учреждения: устав, положения о психологической службе и внутренние регламенты. Эти документы разрабатываются администрацией, которая по закону «Об образовании» несёт ответственность за жизнь учащихся и репутацию школы.
В результате психолог оказывается в конфликте ролей. Профессиональный долг делает его защитником ребёнка. Трудовой статус внутри школы превращает в административного сотрудника, чьи заключения могут использоваться учреждением для объяснения и оправдания своей позиции в конфликте. Именно это противоречие часто и объясняет, почему в ситуациях, похожих на историю Ольги, система даёт сбой и обслуживает в первую очередь интересы организации, а не ребёнка.
Как обращение за помощью усугубляет кризис
История Ольги иллюстрирует типичную цепочку, которая возникает при системном сбое. Сначала ребёнок сталкивается с травлей и нуждается в защите. Затем родитель или сам ребёнок обращается к школьному психологу, ожидая посредничества и поддержки. Но вместо анализа буллинга и работы с агрессорами происходит подмена: специалист, действуя в логике «сохранения спокойствия», находит причину в жертве. Формулировка вроде «он навязчивый» становится ключевой точкой — с неё ответственность переносится с ситуации и системы на самого ребёнка.
Дальше ярлык «проблемного» ученика часто попадает к администрации, и фокус окончательно смещается. Обсуждают уже не травлю, а «поведение пострадавшего». Ребёнок не получает защиты и переживает вторичную травму — предательство со стороны взрослых, от которых он ждал помощи.
Детский психолог Ирина Бугакова подтверждает, что подобный сценарий не редкость, особенно когда ребёнок имеет нейроособенности: «Неврологические особенности могут интерпретироваться как упрямство или плохое воспитание. Ребёнка могут публично принудить к извинениям, усиливая его стыд и изоляцию».
Здесь важно: проблема не только в «ошибке восприятия». Речь о профессиональном искажении, когда особенности состояния или развития читаются как моральный недостаток, который нужно «исправить дисциплиной», а не бережной поддержкой.
Иногда усугубление происходит иначе — через пустоту вместо действий. «Усугубление ситуации часто происходит по другой причине — из-за полного бездействия, — отмечает куратор психологов Анна Рассадина. — Когда ребёнок сталкивается с травмой, а в ответ — тишина и имитация деятельности, это порождает чувство безысходности».
Когда школьный психолог действительно помогает: пример, который работает
Говоря о системных проблемах, важно не скатиться в обобщение «все школьные психологи плохие». Это не так. Даже в рамках тех же ограничений многим удаётся действовать профессионально и этично. История Анны Орловой показывает другой сценарий.
«В одиннадцатом классе у моей дочери началась сильная тревога из-за экзаменов, — рассказывает Анна. — Она сама решила обратиться к школьному психологу. Я сначала отнеслась к этому скептически, но дочь подробно описывала, как проходят их встречи, как специалист помогает ей работать со страхом. Психолог занималась с ней регулярно, держала со мной связь, но конфиденциальность не нарушала. Это была настоящая профессиональная помощь, и она принесла результат».
Этот пример важен тем, что он доказывает: помощь возможна. Когда психолог действительно действует как специалист — фокусируется на интересах ребёнка, владеет методами и честно выстраивает границы, — он способен удерживать профессиональную позицию даже внутри сложной системы. Но ключевое здесь то, что успех был обеспечен не «идеальной моделью», а компетентностью и личной устойчивостью конкретного человека.
Почему даже хороший специалист часто бессилен: условия, в которых работает система
Чтобы понять корень проблемы, важно смотреть не только на отдельные ошибки, но и на условия работы психологов, которые иногда делают качественную помощь почти невозможной.
Во-первых, нагрузка. Когда на одного специалиста приходится сотни учеников (а иногда и несколько школ), говорить о регулярной индивидуальной работе с каждым нуждающимся ребёнком нереалистично. Во-вторых, подмена функций. Психологов нередко привлекают к несвойственной работе: отчётам, формальным мероприятиям, подмене отсутствующих сотрудников. В-третьих, профессиональная изоляция: специалист остаётся один на один со сложными случаями без регулярной супервизии и методической поддержки.
«Когда один психолог обслуживает две-три школы, его физически не хватает на всех, — комментирует Анна Рассадина. — Он не может помочь не из-за недостаточной компетенции, а потому что система не предоставляет ему необходимых ресурсов».
Что можно изменить: направления, которые называют эксперты
Восстановление доверия возможно только через структурные изменения. Эксперты видят решение в нескольких шагах, которые должны работать вместе.
Важнейшая идея — независимость психологической службы. Если специалист находится в прямом подчинении директора, административное давление неизбежно: даже не прямое, а через ожидания и «что будет выглядеть хорошо для школы». Поэтому обсуждается вывод психологической службы из прямого подчинения администрации и перевод в структуры органов образования, чтобы снизить конфликт интересов.
Вторая задача — нормирование нагрузки и закрепление ставки психолога в каждой школе, а также чёткое разграничение обязанностей: где заканчивается «формальная отчётность» и начинается настоящая помощь. Третья — изменение приоритетов в документах и практике: интересы ребёнка и конфиденциальность должны быть не декларацией, а гарантируемой нормой. И четвёртая — поддержка самих специалистов через супервизии, повышение квалификации и профессиональные сообщества: это снижает выгорание и повышает качество работы.
Как вернуть школе роль места, где ребёнка защищают
Опыт Ольги Зайчиковой и позитивный пример Анны Орловой показывают одно: обращение к школьному психологу сегодня — шаг, который требует осознанности.
«Мы справились с помощью внешнего специалиста, но убеждение, что школа может предать, осталось. Теперь я понимаю, что нужно не слепо доверять, а внимательно оценивать ситуацию», — резюмирует Ольга.
Горький опыт и удачный пример говорят о главном: нам нужна система, в которой у ребёнка в школе есть настоящий защитник, а не просто штатная единица. Пока системных изменений недостаточно, главный инструмент родителей — информированность и внимательность. Нормально задавать вопросы о том, как будет выстроена работа и какие методы применяются, фиксировать договорённости, выстраивать диалог со специалистом и, если ситуация ухудшается или помощь выглядит формальной, обращаться за независимой поддержкой. Именно такой трезвый подход превращает нас из пассивных наблюдателей в активных защитников психологического благополучия детей.
Автор: Софа Лиссер