Сегодня роль жертвы всё чаще перестаёт быть личной трагедией — и становится публичным инструментом.
Слёзы, сторис, запрет на вопросы и — полная моральная неприкосновенность.
Любая попытка разобраться объявляется «вторичным насилием».
Но этот текст не о насилии, а о публичной роли жертвы.
Не о том, что боли не бывает.
А о том, как личная история перестаёт быть частной и начинает жить по другим законам.
Вот уже пару месяцев я наблюдаю в своём окружении типичный сериал о том, как одна женщина, по её словам, двадцать лет была жертвой тяжёлого абьюза.
Итог стабилен и узнаваем: отсутствие денег, ребёнок, добровольно живущий с отцом, долг по ипотеке, отключённое электричество.Эту версию предлагают принимать как истину — без возможности обсуждений, уточнений и вопросов.
Я не пытаюсь установить правду в чужом браке.Но на этом примере хорошо видно, как публичная роль жертвы перестаёт быть состоянием — и превращается в инструмент.
Рилсы.
Слёзы.
Надрыв…
Подписчики.
Сборы.
Больше всего сочувствуют те, кто пару не знает.
Те, кто в курсе, понимают: реальность всегда сложнее сторис.
Но именно для них любые вопросы оказываются под запретом.
Любая попытка уточнить детали мгновенно трактуется как нападение.
Один обвиняется в отсутствии права говорить.
Другой — в бессердечии.
Третий — в личной неполноценности.
Вопросы приравниваются к насилию.
При этом виноватыми объявляются все вокруг.
В этой истории муж автоматически назначается абьюзером — ещё до любых фактов.
Громкость обвинений заменяет доказательства.
Сомнения приравниваются к «вторичному насилию».
Что ж, публичная жертва — роль исключительно удобная.
В ней не нужно объяснять противоречия.
Не нужно отвечать за факты.
Достаточно писать с надрывом.
Если детали не сходятся — это «травма».
Если аргументы противоречат друг другу — «эмоциональное состояние».
Любой, кто задаёт вопрос, становится врагом и подлежит публичному уничтожению — как минимум в письменной форме.
Сама же история с каждым разом подается всё страшнее — это объясняется развитием сюжета.
В этой логике допустимы и оскорбления окружающих: жертве можно.
Молчание же второй стороны интерпретируется как признание вины.
Отдельный жанр — публичные сборы средств на личную карту без отчётов и каких-либо обязательств.
Формулировки стандартны и давно отработаны:
«Мне не на что жить».
«Мне негде быть».
«У меня отключили электричество».
«Банк забирает квартиру».
Попытка задать элементарные вопросы —кто раньше платил ипотеку,почему имущество оформлено именно так, почему взрослый дееспособный человек не работает полный день — объявляется жестокостью и отсутствием эмпатии.
Самое устойчивое в этой роли — абсолютная невиновность.
Виноваты все: люди, обстоятельства, детство, система, общество, сомневающиеся. Кроме того, кто рассказывает.
Когда история начинает трещать, всегда остаётся универсальный выход:
«Вы не имеете права судить, ибо не пережили…»
Но публичная жертва — это не всегда тот, кому больнее всего.
Часто — это тот, кто лучше других освоил язык морального шантажа.
Он постоянно апеллирует к гуманизму, но при этом делит мир на правых и неправых, где неправы все, кто не с ним, включая собственного ребёнка.
И самое опасное в публичных исповедях — даже не откровенная ложь.Опаснее отсутствие ответов на очень простые вопросы.
Потому что в этот момент история перестаёт быть рассказом о личной боли и начинает кормить сама себя —и своего автора. Ещё больше интересных новостей в тг канале