Нашу домработницу зовут Зинаида Павловна. Ей шестьдесят восемь лет. Она шаркает тапочками по нашему паркету, громко вздыхает над каждой пылинкой и называет меня «сынок», хотя я всего на двадцать лет младше.
Она моет полы так, будто совершает священный ритуал. Готовит исключительно борщ и котлеты — «остальное баловство». Включает телевизор на полную громкость, потому что «плохо слышу, сынок». И я плачу ей сорок тысяч в месяц.
Я её обожаю.
Не потому что она прекрасный работник. А потому что она — единственная, кого моя жена Катя не уволила за последние восемь месяцев.
Началось всё три года назад.
Катя сидела на кухне, обхватив голову руками. Раковина забита посудой. Пол не мыт неделю. На столе — гора неглаженного белья, которая медленно, но верно превращалась в отдельный предмет интерьера.
— Я так больше не могу, — сказала она. — Работа, ребёнок, дом. Я разрываюсь на части. Давай наймём кого-нибудь.
Я обрадовался. Честно. Мне было больно смотреть, как она вымотана. И предлагал помощь — но каждый раз нарывался на «ты не так моешь», «ты неправильно складываешь» и «лучше я сама».
Домработница казалась идеальным решением. Профессионал придёт, всё сделает, Катя отдохнёт. Все счастливы.
Наивный я человек.
Первой была Алина. Двадцать пять лет, студентка, подрабатывает уборкой. Пришла по рекомендации коллеги — «золотые руки, честная, аккуратная».
Алина действительно была аккуратная. Симпатичная. Улыбчивая. Носила джинсы и простую футболку, убирала волосы в хвост, работала быстро и молча.
Продержалась четыре часа.
Я вернулся с работы, а Кати дома нет. Алина сидит в прихожей, собирает сумку.
— Вы уже закончили?
— Меня уволили.
— Как уволили? Почему?
Алина пожала плечами:
— Ваша жена сказала, что я не подхожу. Что-то про «не тот стиль работы».
Вечером я спросил Катю, что случилось. Она была нервной, дёрганой, постоянно поправляла волосы.
— Она мне не понравилась.
— Чем конкретно?
— Просто не понравилась! Что ты ко мне пристал? Я имею право выбирать, кто будет убирать мой дом!
Логично. Ладно. Бывает.
Вторая — Марина. Тридцать два года, опыт работы в клининговой компании, рекомендации отличные.
Марина была полной противоположностью Алины. Строгая, деловитая, в форменном комбинезоне. Никаких улыбок и разговоров — пришла, убрала, ушла.
Полтора дня.
Катя уволила её, потому что «она странно на тебя смотрела».
— Катя, она на меня вообще не смотрела. Я был в комнате пять минут, взял ноутбук и ушёл.
— Я видела! Она проводила тебя взглядом!
— Может, она просто смотрела в сторону двери?
— Я знаю, что видела!
Третья — Елена. Сорок пять лет, двое взрослых детей, работает домработницей пятнадцать лет. Профессионал. Нулевая привлекательность в общепринятом смысле — полная, с короткой стрижкой, в мешковатой одежде.
Три дня.
— Она слишком много говорит.
— Она почти не разговаривает, Катя.
— Со мной — не разговаривает. А с тобой — постоянно! Я слышала, как вы обсуждали что-то на кухне!
— Она спросила, где мусорные пакеты.
— А почему у тебя, а не у меня?!
Я начал что-то подозревать.
Четвёртая, пятая, шестая. Имена сливаются. Причины увольнения множатся.
«Она слишком молодая». «Она слишком ухоженная». «Она накрасила губы — зачем домработнице красить губы?» «Она надела юбку — в чужом доме, при чужом муже!» «Она смеялась твоей шутке». «Она сказала тебе "доброе утро" слишком тепло».
После десятой я не выдержал:
— Катя, тебе не домработница нужна, а инопланетянин. Бесполое существо без глаз и голоса.
— Ты меня не понимаешь! — Она расплакалась. — Я хочу помощи, правда хочу. Но я не могу пустить в дом женщину, которая будет... которая...
— Которая — что?
— Которая будет тут, когда меня нет! С тобой! Наедине!
Вот оно. Наконец-то вслух.
Мы женаты двенадцать лет. Познакомились на корпоративе. Катя была яркой, весёлой, уверенной в себе. Я влюбился мгновенно. Она казалась женщиной, которая точно знает себе цену.
Оказалось — не совсем так.
Первые годы всё было нормально. Ну, почти. Катя иногда ревновала, но в рамках приличия. Могла надуться, если я задержался на работе. Спрашивала, с кем обедал. Проверяла телефон — думала, я не замечаю, но я замечал.
Потом родился Артём, и что-то сломалось.
Катя сидела в декрете и постоянно была уставшей. Не высыпалась, не следила за собой, как раньше. Однажды я пришёл домой, а она стоит перед зеркалом и плачет.
— Ты разлюбишь меня. Посмотри, во что я превратилась.
— Ты — самая красивая женщина в мире.
— Не ври. Я вижу. Я располнела, у меня мешки под глазами, я пахну молоком и детской срыгивалкой.
Я убеждал, целовал, говорил правильные слова. Но червячок уже поселился. С каждым годом он рос.
Катя стала следить за каждой женщиной, которая приближалась ко мне ближе, чем на метр. Коллеги, соседки, продавщицы в магазине — все были потенциальными угрозами. А уж домработница — женщина, которая будет находиться в нашем доме, трогать наши вещи, видеть нашу спальню — это было слишком.
Она хотела помощи. Отчаянно хотела. Но её страх был сильнее.
Одиннадцатая домработница продержалась рекордные две недели. Её звали Галина, ей было пятьдесят три, она была замужем за военным и имела троих внуков. Катя почти расслабилась.
А потом Галина сделала непоправимое. Она испекла мне пирог.
— С яблоками, — объяснила она. — Остались у вас, портились уже. Жалко выбрасывать. Вот и сделала, чтобы не пропали.
Она даже не предлагала его лично мне. Просто оставила на столе с запиской: «Яблочный пирог, угощайтесь». Но Катя вернулась домой первой.
— Она тебе пироги печёт? — голос был ледяным.
— Всем. Она испекла для семьи.
— Для семьи? Ты написал ей, что любишь яблочный пирог?
— Я вообще с ней не переписываюсь!
— Тогда откуда она знает?!
Откуда 53-летняя женщина знает, что человеку может понравиться яблочный пирог? Загадка века.
Галина была уволена.
После четырнадцатой я сдался.
— Катя, давай честно. Ты не хочешь домработницу. Ты хочешь, чтобы я предложил делать всё сам.
— Нет! Я хочу помощь! Я задыхаюсь от этого быта!
— Тогда почему ты увольняешь всех?
— Потому что они все неправильные!
Я взял её за руки. Заглянул в глаза.
— Какая правильная? Опиши.
Она молчала долго. Потом сказала тихо:
— Старая. Некрасивая. Чтобы ты на неё даже не взглянул.
Вот так. Честно.
Зинаиду Павловну я нашёл через неделю.
Объявление в районной газете: «Пенсионерка, 68 лет, ищет подработку. Уборка, готовка, присмотр за детьми. Недорого».
Она пришла на собеседование в цветастом халате поверх платья. С химической завивкой, которую делала, наверное, ещё в семидесятых. С толстыми очками на носу и тяжёлой одышкой на лестнице.
— Сынок, — сказала она, отдуваясь, — лифт у вас есть?
— Есть, Зинаида Павловна.
— Ну слава богу. А то бы я к вам не дошла.
Катя смотрела на неё с нескрываемым облегчением. Ни тени угрозы. Ни малейшей конкуренции. Идеально.
— Вы нам подходите, — сказала она через пять минут.
Зинаида Павловна удивилась:
— Так быстро? А вы не хотите проверить, как я работаю?
— Не нужно. Я вижу — вы ответственный человек.
Это был код. Катя видела — эту женщину не нужно бояться.
Прошло восемь месяцев. Зинаида Павловна стала частью нашей семьи.
Она приходит три раза в неделю. Убирает медленно, но тщательно. Готовит однообразно, но вкусно. Рассказывает Артёму истории про своё детство — он слушает с открытым ртом.
Иногда она путает моющие средства. Иногда забывает, что уже протирала эту полку. Иногда засыпает на нашем диване — «просто прикрыла глаза на минутку, сынок».
Я плачу ей сорок тысяч, хотя она просила двадцать. Потому что она стоит каждой копейки. Не за уборку — за мир в нашем доме.
Катя при ней расслабилась впервые за годы. Она больше не дёргается, когда я прихожу домой, а в квартире другая женщина. Не проверяет телефон Зинаиды Павловны на предмет «подозрительной переписки». Не ищет скрытые смыслы в словах «Алексей Петрович, вы сегодня рано».
Потому что Зинаида Павловна — безопасна. Она — бабушка. Не соперница.
Месяц назад у нас был серьёзный разговор.
Я пришёл домой раньше обычного. Катя сидела в спальне, листала старые фотографии. На экране — она же, десять лет назад. Стройная, яркая, молодая.
— Я была красивой, — сказала она грустно.
— Ты красивая сейчас.
— Не так, как тогда.
— По-другому. Но всё ещё красивая.
Она помолчала, потом спросила:
— Ты понимаешь, почему я увольняла всех?
Я сел рядом:
— Понимаю.
— Я не сумасшедшая.
— Я знаю.
— Просто мне страшно. Всё время страшно, что ты найдёшь кого-то лучше. Моложе, красивее, свежее. Что однажды проснёшься и поймёшь — зачем тебе уставшая баба с растяжками и морщинами?
Я обнял её. Крепко, молча.
— Катя, я люблю тебя. Тебя, а не абстрактную «молодую красивую женщину». Тебя с растяжками. С морщинами. С твоей ревностью, которая сводит меня с ума.
— Я хочу перестать бояться.
— Тогда давай искать помощь. Настоящую. Не Зинаиду Павловну — хотя она чудесная — а психолога.
Она закусила губу:
— Ты считаешь, я больная?
— Я считаю, что тебе плохо. И можно сделать так, чтобы стало лучше.
Сейчас Катя ходит на терапию второй месяц. Говорит, что это тяжело. Что она вытаскивает на поверхность вещи, о которых не хотела думать. Неуверенность в себе, которая началась ещё в школе — мама постоянно сравнивала её с младшей сестрой. Первые отношения, где парень изменил с её же подругой. Страх быть недостаточной, который пророс корнями в каждый уголок жизни.
Недавно она сказала:
— Наверное, скоро можно будет попробовать найти нормальную домработницу. Молодую. Которая не будет задыхаться на лестнице.
— Правда?
— Не уверена, что готова. Но хочу попробовать.
Это было больше, чем прогресс. Это был прорыв.
Зинаида Павловна пришла вчера, как обычно. Поставила чайник, включила телевизор на полную громкость, начала греметь вёдрами.
— Сынок, — крикнула она из кухни, — тут мука закончилась! Пирог хотела Артёмке испечь!
— Я куплю, — крикнул я в ответ.
— Ты золотой человек! Повезло твоей жене!
Катя стояла рядом. Улыбалась.
— Повезло, — сказала она тихо. — Правда повезло.
Я обнял её.
Зинаида Павловна шаркала тапочками в кухне. Телевизор орал про курс рубля. Артём требовал мультики. И в этом хаосе было что-то правильное. Настоящее.