9 декабря я пошла на плановое КТГ. Результаты показали снижающуюся вариабельность сердечного ритма, и я попросила направление на допплерографию. В женской консультации к моим просьбам всегда относились внимательно, и направление мне выдали без вопросов.
10 декабря я плохо себя чувствовала (уже не помню точно, что болело), поэтому на допплер не поехала. Однако к вечеру начала тревожиться: шевеления плода стали ощутимо реже, совсем не такими активными, как раньше. Домашним допплером я прослушала сердцебиение — ЧСС была около 110-120 уд./мин., что меня обеспокоило.
Утром 11 декабря я поехала на допплер. Исследование показало нарушение кровотока 1Б степени. Узистка настоятельно рекомендовала немедленно обратиться с этим заключением в ЖК. Так я и сделала.
Мой лечащий врач в тот день была в отпуске. В ЖК дежурили два врачa: замещающая и специалист дневного стационара. Я показала результат допплера обеим. Одна предложила дождаться следующего планового КТГ (18 декабря), другая — пропить «Картан». Я решительно отказалась от этого препарата. Замещающая врач, в свою очередь, сказала, что проконсультируется с заведующей. Та ответила: «Срочно направить в роддом на Басенова, сообщить, что согласовано с...» (фамилию, к сожалению, не запомнила). Мне вызвали скорую и отвезли в роддом.
Дежурные врачи в роддоме сначала пытались отправить меня обратно, но после связи с заведующей ЖК оставили для наблюдения. Мне сделали КТГ и назначили срочный допплер на субботу, для чего даже специально вызвали узистку из дома.
В субботу, 12 декабря, меня осмотрела заведующая отделением. Моё состояние ей категорически не понравилось: я успела простудиться в больнице, КТГ было неудовлетворительным, а допплер по-прежнему показывал 1Б степень нарушения. Было решено наблюдать меня до понедельника, дважды в день снимая КТГ и ведя дневник шевелений. Шевелений в покое стало немного больше, но усилилась боль при вставании.
14 декабря, в понедельник, в 11 утра меня проконсультировала профессор (её имени, к стыду, не помню). Она сделала следующие выводы:
а) Боли — это не тренировочные схватки и не угроза, а проблемы с рубцом на матке от предыдущего кесарева сечения.
б) Нарушения на допплере и неудовлетворительное КТГ связаны именно с этим рубцом.
в) Процесс, затрагивающий рубец, прогрессировал с пятницы: если в тот день при нажатии болел только его левый край, то к понедельнику болел уже весь.
Мне прямо заявили: «Нужно оперировать. Прямо сейчас». На мой вопрос, нельзя ли понаблюдать ещё неделю, ответ был категоричным: нет. Врачи пояснили, что спасти меня смогут в любом случае, но у ребёнка с момента начала критического состояния будет всего 17 минут. За это время врачи должны успеть провести операцию.
Я согласилась на экстренное кесарево сечение. Всё произошло очень быстро: подготовка, подписание согласий (включая согласие на перевязку маточных труб, о чём я до сих пор грущу), уколы. От гентамицина я отказалась, получила ампициллин. Практически синхронно с каталкой, на которой меня везли в операционную, приехал муж.
Операция (фактически три в одной: КС, лапароскопия со старым швом и стерилизация) началась около часа дня. Дочку извлекли в 14:06. Она закричала не сразу — эти секунды молчания, наверное, навсегда останутся в моей памяти. Я успела спросить: «Почему не кричит? Что с ней?» — и в тот же миг она заплакала. Я расплакалась вместе с ней от облегчения. Пока её взвешивали и обрабатывали, мне стало очень плохо с сердцем: дикое жжение, онемение руки, шеи, челюсти, нечем было дышать. Хирург ругалась, медбрат звонил анестезиологу, который куда-то ушёл. Я то проваливалась в боль, то возвращалась и видела, как неонатолог слишком долго возится с ребёнком. Пришедший анестезиолог сказал, что это «ерунда» и после завершения операции всё пройдёт. Так и случилось: когда меня зашили, стало немного легче, но дорогу в реанимацию и первые моменты там я не помню.
В реанимации сердце снова прихватило. Ко мне подбежали, били по щекам, надели кислородную маску. Стало легче. Постепенно возвращалась чувствительность, мне делали болезненный массаж матки, ставили капельницы. Через час я уже могла более-менее соображать. Я стала спрашивать у медперсонала, где моя дочь, но никто не знал. Детская сестра сказала, что её здесь нет и она не в курсе. Телефон мне не давали, сказали ждать обхода.
Пришла хирург, позвонила и выяснила, что дочь находится в детской реанимации на аппарате ИВЛ. Обещали, что скоро подойдёт неонатолог. Я ждала. Вокруг оказывали помощь другим женщинам, к одной даже принесли ребёнка на несколько минут. У меня в горле стоял ком. Я начала тихо плакать, затем всё громче спрашивать, где же врач, что с моим ребёнком. Ответа не было. Я потребовала телефон — его не давали. Когда медсестра ласково предложила мне потихоньку вставать, меня накрыла истерика. Я кричала, что не знаю о состоянии дочери уже 4 часа, что у меня нет ни одежды, ни средств гигиены, что я тоже человек и мне страшно. Медсестра, ошарашенная, сказала, что я не её пациентка, но дала одноразовый халат, прокладку и телефон.
Позвонив мужу, я с ужасом узнала, что ему после операции не показали ребёнка, лишь на словах сказали, что «всё хорошо, ребёнок с мамой». О детской реанимации он узнал от меня. Я вызвала его в больницу, а сама, едва держась на ногах, ходила по коридору под удивлёнными взглядами персонала (всего 4 часа после полостной операции!).
Когда муж приехал, мы пошли в детскую реанимацию. Там лежала наша кроха — такая маленькая и хрупкая, почти всё личико закрыто аппаратом. Заведующая отделением объяснила, что лёгкие раскрылись не полностью, что примерно 5% детей с таким весом и сроком нуждаются в помощи при дыхании, и что ближайшие сутки будут решающими. Возможно, на ситуацию повлияла сложная беременность, принимаемые мной препараты и проблемы с рубцом. Я могла приходить к дочери каждые три часа, кормить или просто разговаривать с ней. С первой же ночи я начала сцеживать для неё молозиво — медсёстры, хоть и посмеивались, давали ей мои 1-2 мл, а я была безумно счастлива, что могу хоть что-то для неё сделать.
Вечером того же дня у меня случился приступ пароксизмальной тахикардии. Сняли ЭКГ, предположили, что это спровоцировал болевой синдром.
Наутро 15 декабря произошёл перелом: дочери сняли аппарат ИВЛ. А меня начала консультировать целая бригада — кардиолог, терапевт, и вскоре перевели в другую палату. Недолго я там пробыла, так как дочку перевели в ПИТ (палату интенсивной терапии для новорождённых), и мне разрешили находиться с ней постоянно. В моей послеродовой палате было ещё две мамы, чьи дочки тоже были в реанимации. В тот день нас перевели в ПИТ, одна девочка оставалась в стабильно тяжёлом состоянии, а вторая, к несчастью, умерла.
В ПИТе мне показали наше место и отдали люльку с ребёнком. Я обрадовалась, думая, что через пару дней нас выпишут, но соседка развеяла эти иллюзии. Медсестра объяснила правила: кормление и замер температуры каждые три часа, использованные подгузники нужно сдавать для учёта диуреза. Вику ещё докармливали смесью, но я начала мягкий «саботаж», всё чаще прикладывая её к груди. Рефлекс у неё был, она старательно, хоть и медленно, сосала. Мы с ней разговаривали, я старалась больше держать её на руках, греть. В первую же ночь взяла её в свою кровать. К моему удивлению, персонал не возражал, а один врач даже похвалила за тесный контакт. Думаю, это во многом помогло нашему быстрому (уже на третьи сутки) переводу из ПИТа.
За нами наблюдали, я 5 раз в сутки ходила на уколы антибиотиков и других препаратов. У Вики брали анализы, периодически подключали мониторы. На третий день поднялся билирубин, и нам выдали лампу для фототерапии. В целом, её состояние было стабильным, в отличие от мальчика по соседству. С ним творилось что-то непонятное: температура, отказ от еды. На следующий день выяснилось, что его мать, будучи больной ОРВИ, три дня скрывала это от врачей и заразила ребёнка. Наш врач предложила сдать Вику в ординаторскую, а мне уйти в послеродовое отделение. Я отказалась: только-только наладилось грудное вскармливание, пришло молоко — оставить ребёнка сейчас было бы абсурдно. Вместо этого я предложила изолировать больную мать, а палату прокварцевать. Так и сделали.
Вскоре нас стали переводить в более «лёгкую» палату, подальше от поста. Я отчаянно сопротивлялась, мне было спокойно под постоянным наблюдением, но аргумент «пора уступить место другим» взял верх.
Первый «переезд» оказался кошмаром. В маленькой жаркой палате соседка и её мать постоянно плакали, ругались, слушали странную музыку и каждые 15 минут вызывали персонал по любому поводу. Вика в такой обстановке отказалась от груди. Врач пригрозила зондовым питанием, если она не возьмёт и бутылочку. С горем пополам она поела из бутылки, а я пошла умолять перевести нас оттуда.
Нас перевели сразу на второй, «выписной» этаж. Новая соседка была спокойной и приятной, и я, вымотанная, сразу отключилась. Вика тоже успокоилась и стала хорошо есть. Хороший аппетит привёл к приходу обильного молока и… лактостазу. Кормление превратилось в марафон: 5 минут сосания, 5 минут на отдышку, затем срыгивание воздуха. Вика почти не отпускала грудь. Первая ночь там была самой тяжёлой, к утру я едва соображала. Консультант по ГВ, увидев застои и ссадины, направила меня на физиотерапию, которая очень помогла.
В выходные мою спокойную соседку выписали, а на её место привезли очень тревожную и активную маму маловесного ребёнка. В первый же час она устроила перестановку, поменяла матрас, потребовала дезраствор и даже велела оторвать порог, чтобы дверь закрывалась плотнее. В дальнейшем она постоянно вызывала медсестёр, записывая их номера и названивая, если те не появлялись в течение 5 минут. Плюс был в том, что, когда мне что-то было нужно, достаточно было подождать её очередного вызова. В целом мы ужились, хотя её телефонные звонки и суета выматывали. Вика спала, ела и начала набирать вес — я ликовала от каждого набранного грамма.
Когда нас собрались выписывать «по хорошим анализам», я попросила показать результаты. Оказалось, билирубин, который при переводе из ПИТа был 148, поднялся до 180. Неонатолог попыталась успокоить, сказав, что с такими цифрами даже доношенных детей выписывают. Но я, потеряв к ней доверие (она даже не открыла историю болезни!), пошла к врачам из ПИТа. Та пришла в ужас от цифры 180 для нашего срока и веса и велела оставаться под лампой. Вика ненавидела фототерапию. Максимум, что мы выдерживали, — 10 минут. Потом я начала прикрывать её голову пелёнкой, и рекорд вырос до 30 минут. Путем невероятных усилий, постоянного укачивания и уговоров к вечеру нам удалось продержать её под лампой почти два часа подряд.
Утром следующего дня Вика стала сильно кричать. Медсестра, услышав характер плача, позвала врача. Та объяснила, что это колики, прописала эспумизан и отругала меня за съеденные накануне вареники. К вечеру плач стих. Однако на вечернем обходе дежурный врач огорошила: «По просьбе соседки вас переводят в другую палату». Оказалось, активная соседка пожаловалась, что я «не даю проветривать» (хотя это она требовала плотно закрывать дверь) и её беспокоил плач Вики. На мой вопрос, почему не переезжает она, врач ответила, что её ребёнку нужно быть ближе к посту. Нас переселили в самую дальнюю палату, формально другого отделения. Я не стала спорить: Вике нужны были покой, лампа и молоко, а всё это проще организовать в одиночестве.
В нашей уединённой палате мы провели два дня. Было тихо и спокойно. Вика хорошо ела, спала, вовремя какала и потом очаровательно улыбалась. Я наконец-то смогла отдохнуть и даже начала писать этот отчёт.
Главное, что я вынесла из этой истории и хочу запомнить навсегда:
Дети — невероятно хрупкие и чувствительные. Они не данность, не константа в нашей жизни. Они могут передумать оставаться с нами. Они растут, плачут, смеются, болеют и выздоравливают, и всё это время незримо связаны с нами. В отделении я видела много разных мам. И быстрее всего поправлялись, набирали вес и справлялись с трудностями те малыши, чьи мамы, несмотря на страшные диагнозы, трубки и плохие анализы, чаще улыбались, брали на руки, пели песенки и не рисовали в голове мрачных картин. Сегодня они есть — и это уже счастье. Вот и всё.