Кто хочет – тот добьется, кто ищет – тот найдет
Предыдущая часть здесь.
Лейло томилась в зоне прилета. Рейс задерживался, и с каждой минутой ее беспокойство нарастало. Наконец объявили прибытие самолета из Ташкента. Беспокойство улеглось, но ему на смену пришло нетерпение. А время словно остановилось. Лейло всматривалась в двери зала выдачи багажа, из которых непрерывным потоком выходили прибывшие – все чужие лица. Вот показались две женщины в платьях из хан-атласа, мелькнули мужские тюбетейки, потянулась вереница детей с рюкзачками, а за ними… мама! Одной рукой Гульнара-она катит большой чемодан, а на другой, сонно хлопая глазками, сидит малышка Джамиля. Рядом Рустамчик ведет за руку сестренку Ширин, у обоих за плечами яркие детские рюкзачки; увидел Лейло и бросился к ней, расталкивая чужие бедра: «Онажон![1]»; добежал, обнял, выдохнул: «Жигарим[2]…». Лейло обхватила, прижала к себе сына и дочку: «Бриллиантики мои! Долгожданные… Наконец-то…». Потом обняла мать:
– Мама, милая моя! Глазам не верю. Как я счастлива вас видеть! Как я соскучилась по всем вам!
Лейло попыталась взять на руки малышку, но та вцепилась в бабушку, спрятала личико в ее платке.
– Не узнала, отвыкла. Слишком маленькая была, когда ты уехала, вот и не помнит. Ничего, это пройдет, вспомнит, дай время. Меня она тоже не сразу признала, все за Хадиджу пряталась, – успокоила дочку Гульнара.
До квартиры добирались с пересадками: сначала на аэроэкспрессе, потом на метро и, наконец, на автобусе. У Рустама все вызывало интерес, он с любопытством крутил головой, трогал руками то, что привлекало его взгляд и до чего мог дотянуться. Ширин устроилась у Лейло на коленях, ее головка с растрепавшимися косичками то и дело клонилась на мамино плечо. При пересадках она не выпускала мамину руку, словно боялась снова ее потерять. А Джамиля по-прежнему крепко держалась за бабушку.
В аэроэкспрессе Гульнара-она спросила дочь:
– Лейло, почему ты ходишь с непокрытой головой? Почему без платка?
– Мама, посмотрите, в Москве женщины не носят платки.
– Ну и пусть не носят. У русских свои обычаи, а у нас свои. Порядочная узбечка не должна ходить с непокрытой головой.
– Я не хочу выделяться. Многие с предубеждением относятся к мигрантам.
– Это их дело. А ты должна уважать традиции своего народа.
Лейло не хотелось спорить, ведь мама перешагнула через предубеждения и прилетела, привезла ее детей, и она покорно склонила голову:
– Хорошо, мама, буду носить платок.
Войдя в квартиру, Гульнара-она окинула ее взглядом, прошлась, заглянув в каждый угол:
– И что, это все, вся квартира? Как же мы тут разместимся?
– Мам, Москва – это не Наманган, здесь жилье очень дорогое. Снять квартиру побольше я просто не могу. Если бы вы видели, в какой тесноте живут здесь мигранты, в каком общежитии ютилась я целых полгода! После тех условий мне эта квартира дворцом эмира показалась! Устроимся: вы с девочками ляжете на кровати, а я с Рустамчиком на диване, он раскладной.
Накормив, выкупав и уложив уставших от впечатлений детей, женщины налили душистый чай, взяли блюдо с пахлавой и устроились на балконе поговорить. На Москву опустился синий майский вечер. Зажглись фонари и яркие разноцветные вывески, загорались окна в домах, огни множились, отражаясь в мокром асфальте. Ветерок доносил аромат черемухи, свежей зелени, шум проезжающих по лужам машин. Где-то играла музыка, смеялись подростки, лаяла собака – обычные звуки отдыхающего от дневной суеты города.
– Мы с твоим отцом очень испугались, когда узнали, что ты и дети пропали, – рассказывала Гульнара-она. – Нам об этом сообщил Алдар, ворвался среди ночи в наш дом, вас искал. Ох и зол он был! Мы его таким и не видели раньше. На следующий день пришли из органов, допрашивали нас, записали адреса всех родных и знакомых. Заявили, значит, Каримовы о вашем побеге. Ну, а мы разве могли спокойно сидеть? Сами взялись искать. В первую очередь нашли Наргиз – у тебя ведь других подружек и не было, только она да Замира. Наргиз сказала, что ничего не знает о вашем исчезновении и не представляет, где вы можете быть. Но меня насторожило ее спокойствие. Я сразу догадалась, сердцем почувствовала, что она что-то знает, но не хочет говорить. На третий день, с почтой, пришло твое письмо. Тут у нас от сердца маленько отлегло: живы. Мы с отцом решили: раз Наргиз так спокойна, значит, вы в безопасности. Но в какую историю, в чьи руки вы попали? Где вы прячетесь? Что с вами?..
А какие разговоры по махаля пошли! Что ты с любовником от законного мужа бежала, детей продала! Небось Каримовы эти слухи и распустили, выгораживая сыночка. А нам – хоть со двора не выходи. Асмиру в школе травить стали, мы хотели даже школу сменить, но выпускной класс… Впрочем, Асмира за себя постоять сумела, нашла в себе силы не обращать внимания на разговоры... А юноши ее теперь стороной обходят, не знаю, как замуж выдавать будем, никто и не посватается… С такой-то славой.
– Ох, мало вам меня? Моей несчастной судьбы? Не спешите Асмиру замуж выдавать, пусть учится, профессию получит, – не выдержала Лейло.
– Да уж мы и то с отцом думаем – пусть учится.
Гульнара замолчала, задумчиво разглядывая узор на платке, которым дочь укрыла ее колени. Лейло взяла ее руку в свои, поднесла к губам:
– Простите меня, мама, что столько тревог вам принесла.
– И ты прости нас, дочка, что не разглядели вовремя этого Алдара, его черного нутра, понадеялись на хорошую семью, позарились на достаток. Нам ведь Наргиз недавно все рассказала: и почему ты бежала, и как он избивал тебя, как искалечил, показала нам копию заключения врача о твоих травмах. Мы-то думали: ну, поучил муж жену, отвесил пару тумаков – в какой семье не бывает? Обычное дело, из-за этого семьи не распадаются. Мы же не предполагали, какие жестокие побои тебе приходилось терпеть! Изверг проклятый. А как Наргиз нам все это рассказала, твой отец сказал мне: «Поезжай-ка ты, хоним[3], в Ташкент, к внукам. Не дело, что они у чужих людей живут. А в махаля скажем, что ты в столичную больницу легла, сердце лечить». Продали коз, и я поехала. Карим Амирович, хороший человек, помог снять флигель в саду неподалеку от их дома, там мы с детьми и жили последние пару месяцев. А теперь здесь поживу с вами, пока все наладится. Отец разрешил.
– Мама, вы даже не представляете, как я рада, что вы приехали! Как благодарна отцу. Я молилась, чтобы вы меня простили.
Женщины обнялись и притихли, все самое главное было сказано. В тишине они услышали детский плач. Переглянувшись, обе побежали в комнату. Джамили в кровати не было. Нашли ее в коридоре, возле входной двери – она пыталась ее открыть и плакала:
– Открой! Хочу домой!
Лейло присела перед малышкой, хотела ее обнять, но та отталкивала руки, плакала еще громче:
– Открой!
Гульнаре тоже не удавалось взять внучку на руки. Джамиля вырывалась и твердила:
– Открой, я домой хочу! Уйдите все!
Две женщины беспомощно топтались в коридоре возле плачущего ребенка, уговаривали, убеждали – все бесполезно. Лейло села на пол, обхватила голову руками. Гульнара-она молча ходила по квартире. Наконец малышка обессилела и замолчала, дала себя взять на руки и отнести в постель. Бабушка осторожно легла рядом. В квартире стало тихо. Лейло тоже легла, обняла сына, попыталась уснуть: время позднее, а завтра чуть свет на работу, но сон не шел. То, что Джамиля, ее малышка, родная кровиночка, относится к ней как к чужой, отталкивает ее, потрясло Лейло. Такого она не ожидала и не знала, как быть, как вернуть доверие и любовь дочки. Слезы катились по ее щекам. Дорогой же ценой обходится попытка вырваться на свободу.
Едва Лейло успокоилась и заснула, как заиграл будильник на телефоне – пора вставать. Совершенно не выспавшаяся, разбитая, с головной болью она, стараясь не шуметь, собралась и поспешила на работу. День выдался трудный, вещи падали из рук, она забывала, что должна делать. Возвращаясь вечером домой, Лейло спохватилась, что утром забыла надеть платок, пришлось зайти в ближайший торговый центр и купить первый попавшийся. Домой она вернулась в платке, чтобы не расстраивать дорогую онажон. На душе было тревожно: как-то встретит ее Джамиля?
Еще в подъезде Лейло почувствовала аромат чучвары[4], напомнивший ей родину. И она не ошиблась: мама готовила это блюдо из детства.
Дети были заняты своими делами: Ширин, устроившись прямо на полу и высунув язычок, рисовала. Вокруг нее были раскиданы уже готовые рисунки. Рустам мастерил лодочки из бумаги и раскрашивал их цветными карандашами. Джамиля, забравшись на кровать, наблюдала за работой старшего брата и тоже пыталась что-нибудь сложить из четвертинок бумаги. Лейло поцеловала маму, присела возле стола, молча наблюдая за детьми. Ощущение семейного тепла, уюта наполняло ее сердце, вытесняя тревоги, усталость, огорчения. Дети с ней, мама рядом – какое счастье! Все остальное отболит, перемелется, устроится. Она вспомнила про игрушки, приготовленные к приезду детей, вскочила, достала пакет из шкафа и высыпала содержимое на диван. Рустам и Ширин, бросив свои занятия, подбежали к дивану. Рустам схватил пластмассовую машинку-трансформер, Ширин взяла коробку с длинноногой куклой-моделью в модном платье. На диване остался пушистый котенок с забавной мордочкой. Лейло положила его перед Джамилей:
– Это тебе. Он хочет с тобой дружить. Ты возьмешь его в друзья?
Малышка насупившись смотрела на игрушку. Потом робко протянула руку, погладила пушистую шерстку, улыбнулась и прижала котенка к себе.
Лейло осторожно присела на край кровати.
– Нравится? Как мы его назовем?
– Мушук[5] – ответила дочка. Она соскочила с кровати и побежала к бабушке.
– Смотри, бувижон[6], это мой Мушук.
– Откуда он у тебя, жоним[7]? – улыбнулась внучке Гульнара-она.
– Онажон принесла, – ответила Джамиля.
Женщины переглянулись. В сердце Лейло разлилась тихая радость: малышка признала ее.
– Я же говорила: все наладится, нужно только время, – шепнула дочери Гульнара. – Ты ее не трогай, она сама подойдет.
Для Лейло наступили счастливые дни: на работе все ладилось в ее руках, а вечером она как на крыльях летела домой, знала – дома ждут мама и дети. По выходным вместе выбирались на прогулки, посещали окрестные детские площадки, парки, ели мороженое в уличных кафе. Каждая счастливая детская улыбка отзывалась двойной радостью в сердце матери. Джамиля постепенно перестала дичиться и сама забиралась к ней на колени.
Лейло не спешила вести дочек в детский сад – пусть привыкнут к Москве, к окружению, пока бабушка рядом. К тому же мешало еще одно обстоятельство: дети почти не знали русского языка. Лейло стала разговаривать с ними по русски, объясняя значения новых слов, о том же попросила маму. Та поворчала, но согласилась. Гульнара учила русский язык в школе, в те годы он был обязательным предметом, но с тех пор прошло немало лет, и в повседневной жизни ей почти не приходилось использовать чужой язык, поэтому она основательно его забыла. Она понимала, насколько это важно для детей, поэтому старалась, как могла, хотя часто невольно заменяла русские слова узбекскими.
Пришло время заняться еще одним очень важным делом – разводом. Ираида помогла найти адвоката, а тот – написать заявление в суд. К заявлению Лейло приложила справку из травмпункта о последствиях побоев и очень надеялась, что это поможет развестись с Алдаром дистанционно и что суд оставит детей с ней. К середине лета Лейло получила повестку. Отпросившись с работы, полная надежд, она пришла по указанному адресу, и первым, кого она увидела в коридоре районного суда, был Алдар.
[1] Онажон – мамочка (узб.)
[2] Жигарим – сердце мое (дословно – печень моя) (узб.)
[3] Хоним – госпожа – уважительное обращение мужа к жене.
[4] Чучвара – суп с пельменями из баранины, узбекское национальное блюдо.
[5] Мушук – кошка (узб)
[6] Бувижон – бабушка.
[7] Жоним – милая (узб)
Продолжение следует...