Елена всегда считала, что хорошо знает мужа. Семнадцать лет совместной жизни, два почти взрослых ребёнка, отлаженный быт, привычные ритуалы — всё это создавало иллюзию прозрачности. Сергей был предсказуем, как расписание электричек: в шесть сорок пять уходил на работу, в девятнадцать тридцать возвращался на обед, по пятницам позволял себе бокал красного после девяти вечера и никогда не задерживался дольше одиннадцати.
Поэтому когда в субботу в половине одиннадцатого утра она получила от подруги Ларисы сообщение: «Лён, ты в курсе, что твой сегодня в „Сандунах“ на Тверской? Только что видела его в мужском отделении через стеклянную дверь предбанника», — Елена сначала просто не поверила. Потом рассмеялась. Потом почувствовала, как холодная капля пота скатилась вдоль позвоночника.
Сергей сказал, что едет в Сергиев Посад на встречу с потенциальным клиентом из строительной компании. Клиент якобы хотел обсудить проект загородного комплекса «в неформальной обстановке». Елена даже не стала уточнять, в какой именно неформальной — привыкла доверять.
Она сидела на кухне, глядя на недопитый кофе, и пыталась придумать рациональное объяснение. Может, клиент передумал и предложил встретиться в бане? Может, Сергей решил совместить приятное с полезным? Может, Лариса просто обозналась?
Но Лариса не из тех, кто обознался бы. У неё было феноменальное зрение и фотографическая память на лица и фигуры. К тому же она добавила в следующем сообщении фотографию: размытое, снятое издалека через стекло, но вполне узнаваемое плечо Сергея с той самой родинкой в форме запятой, которую Елена тысячу раз целовала.
Через сорок минут Елена уже стояла у касс «Сандунов», покупая билет в женское отделение. Она не собиралась устраивать сцену. Ей просто нужно было увидеть своими глазами.
В женской части было почти пусто — субботнее утро, большинство предпочитало вечерние посиделки с вином и подругами. Елена быстро переоделась, накинула простыню и вышла в общий коридор, который соединял мужскую и женскую зоны через стеклянный переход. Там, за толстым стеклом, как в аквариуме, виднелась мужская раздевалка и часть предбанника.
Сергей сидел на деревянной лавке спиной к ней. Рядом с ним сидела женщина. Не девушка — женщина лет тридцати восьми — сорока, очень ухоженная, с длинной шеей и тяжёлым узлом тёмных волос на затылке. На ней была короткая белая простыня, завязанная над грудью наподобие греческого хитона. Она курила тонкую сигарету, хотя курить здесь категорически запрещалось, и Сергей почему-то не делал ей замечание — хотя обычно он становился невыносимым моралистом при любом нарушении правил.
Женщина что-то говорила, наклонившись к уху Сергея. Тот слушал, чуть склонив голову, и улыбался той самой улыбкой, которую Елена считала своей — уголки губ вверх, левая бровь чуть приподнята, в глазах тёплые морщинки.
Елена стояла, вцепившись пальцами в простыню, и не могла пошевелиться. Самое страшное было не то, что она увидела. Самое страшное — как естественно они выглядели вместе. Как будто сидели так уже сотни раз.
Она развернулась и почти побежала в парилку, надеясь, что жар выжжет из неё эту картинку. Но картинка не выжигалась. Она только становилась чётче.
Через полтора часа, уже выйдя на улицу, Елена позвонила Ларисе.
— Ты была права, — сказала она тихо. — Это был он.
— И что теперь? — спросила Лариса после паузы.
— Не знаю. Пока не знаю.
Она не поехала домой. Вместо этого зашла в маленькое кафе на Большой Дмитровке и просидела там до пяти вечера, глядя в одну точку. Когда Сергей позвонил в половине шестого и бодрым голосом сообщил, что «встреча затянулась, но всё прошло отлично», она ответила только: «Хорошо. Жду».
Вечером они ужинали втроём — Сергей, Елена и младшая дочь Соня, которая рассказывала про школьный спектакль. Сергей был как всегда: шутил, подкладывал картошку, спрашивал у Сони, не холодно ли ей в новой куртке. Елена смотрела на него и впервые в жизни не узнавала. Это был очень хороший актёр. Или она была очень слепа все эти годы.
Ночью, когда он уже спал, Елена лежала с открытыми глазами и думала о женщине из бани. Кто она? Откуда? Как давно?
На следующий день она сделала то, чего никогда раньше не делала — взяла телефон Сергея, пока он был в душе. Пароль она знала давно. Открыла мессенджер. Самый верхний чат назывался просто «М». Без фамилии, без аватарки, только буква.
Последнее сообщение от «М» было отправлено вчера в 14:12:
«Ты сегодня был какой-то особенно красивый в этом пару. Как будто светился изнутри. Хочу ещё так же посидеть молча рядом. Можно?»
Ответ Сергея пришёл через три минуты:
«Можно. Всегда можно».
Елена положила телефон на место так аккуратно, словно он был сделан из тончайшего фарфора. Потом пошла на кухню и начала мыть посуду. Мыла долго, сосредоточенно, до скрипа в суставах. Когда Сергей вышел из душа, она улыбнулась ему обычной утренней улыбкой.
— Кофе будешь? — спросила она.
— Конечно. Ты сегодня какая-то… особенно красивая, — сказал он и поцеловал её в висок.
Елена не отшатнулась. Только подумала: «Интересно. Он говорит мне то же самое, что и ей».
Следующие две недели она вела себя безупречно. Готовила его любимые блюда, смеялась над его шутками, даже занималась с ним любовью — спокойно, без надрыва, как будто ничего не изменилось. Сергей расслабился. Он стал ещё нежнее, ещё внимательнее — видимо, угрызения совести работали как хороший афродизиак.
А Елена тем временем собирала информацию.
Женщину звали Марина. Марина Коваленко, 39 лет, арт-директор рекламного агентства, разведена четыре года назад, сын-старшеклассник живёт с отцом в Праге. С Сергеем они познакомились на конференции по коммерческой недвижимости в октябре прошлого года. Сначала переписка по работе. Потом кофе. Потом ресторан. Потом, судя по датам в переписке, — баня на Тверской.
Елена не взламывала почту и не ставила шпионские программы — она просто оказалась очень внимательной. Оказалось, достаточно просто слушать, когда человек говорит по телефону в соседней комнате чуть громче обычного.
Двадцать третьего января, в день её рождения, Сергей подарил ей очень красивые серьги с александритами. Елена поблагодарила, поцеловала его, а потом спросила как бы между делом:
— А помнишь, как мы в девяносто восьмом на Новый год в Саранске замёрзли у тебя на балконе, потому что хотели посмотреть салют?
Сергей засмеялся:
— Конечно помню. Ты тогда ещё уши мне отморозила.
— А я помню, — сказала Елена тихо. — И ещё помню, как ты мне тогда сказал: «Если я когда-нибудь тебя предам, пусть у меня отсохнет всё, чем я тебя обнимаю».
Сергей перестал улыбаться.
— Лена… ты о чём?
— О том, что у тебя, судя по всему, ничего не отсохло, — ответила она спокойно. — И это даже немного обидно. Я-то думала, что ты человек слова.
Он молчал очень долго. Потом спросил только одно:
— Когда узнала?
— Двадцать первого декабря. В «Сандунах». Ты сидел к ней очень близко. Она курила. Ты не ругался.
Сергей опустил голову.
— Я не хотел, чтобы ты узнала именно так.
— А как хотел? — Елене действительно было любопытно. — В красивом ресторане под скрипку? Или запиской на подушке?
Он не ответил.
На следующий день он собрал небольшую сумку и уехал к другу на дачу «подумать». Елена не стала его останавливать.
Через три дня он позвонил и попросил о встрече.
Они встретились в том самом кафе на Большой Дмитровке, где она просидела тогда пять часов.
Сергей выглядел плохо — осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, как будто не спал по ночам.
— Я хочу вернуться, — сказал он сразу. — Это была ошибка. Я люблю тебя. Только тебя.
Елена долго смотрела на него.
— Знаешь, в чём самая большая подлость? — спросила она наконец. — Не в том, что ты с ней спал. А в том, что ты заставил меня сомневаться во всём, что было между нами. Теперь я каждый раз, когда ты меня обнимаешь, буду думать — а её он так же обнимал? Когда ты смеёшься — с ней тоже так смеялся? Когда говоришь «люблю» — ей тоже говорил?
Сергей открыл рот, но она его перебила.
— Не надо. Не обещай, что будет по-другому. Ты уже не сможешь. И я не смогу забыть.
Она встала.
— Я не буду подавать на развод прямо сейчас. Нам нужно спокойно разъехаться, продать квартиру, разделить деньги, дать детям возможность не выбирать между нами. А потом… потом посмотрим.
— Лена, пожалуйста…
— Нет, Серёж. Пожалуйста — это было тогда, когда ты ещё мог выбирать. А ты выбрал.
Она вышла из кафе, не обернувшись.
На улице шёл снег — крупный, медленный, почти театральный. Елена стояла под фонарём и вдруг поняла, что впервые за много лет не чувствует ни злости, ни боли. Только странную, почти приятную пустоту.
Она подняла лицо к небу и позволила снежинкам садиться на ресницы.
«Интересно, — подумала она, — а в бане на Тверской сейчас кто-нибудь сидит так же близко, как сидели они?»
И впервые за долгое время ей стало немного смешно.