Чемодан у него был новый. Дорогой, кожаный, совсем не похожий на тот потрепанный баул, с которым он уходил от меня два года назад, бормоча что-то про «кризис смыслов» и «настоящую искру». Искра, видимо, погасла, а смыслы обнулились, раз Андрей стоял на моем коврике в среду вечером, пряча глаза за букетом пожухлых хризантем.
— Оля, я всё понял, — сказал он, и голос его предательски дрогнул. — Там всё было не то. Искусственное какое-то. А здесь — дом.
Я смотрела на него и не чувствовала ничего, кроме легкой досады. У меня в духовке доходила запеканка с кабачками, а на диване лежал раскрытый чемодан — мой собственный, старенький, но надежный. Через пять часов такси должно было отвезти меня в аэропорт. Турция, Мармарис, отель «только для взрослых» и десять дней тишины, которую я так трудно училась ценить.
Первые полгода после его ухода я выла. По-настоящему, в подушку, чтобы не напугать взрослую дочь, которая и так перестала звонить отцу. Я заходила в продуктовый и по привычке тянулась к его любимому сорту сыра, а потом стояла посреди ряда, глотая слезы, потому что этот сыр мне больше не для кого было покупать.
Дом казался огромным и враждебным. Каждая полка, которую он прибил, каждый скрип паркета кричали о том, что меня «не выбрали». Что двадцать лет моей жизни проиграли тонким коленкам двадцатипятилетней Снежаны из отдела маркетинга.
— Ты проголодался? — спросила я, просто чтобы прервать затянувшееся молчание.
Его лицо посветлело. Он сделал шаг вперед, в прихожую, внося с собой запах чужого парфюма и осени.
— Очень. Знаешь, она вообще не готовила. Всё заказы, коробки эти картонные... Соскучился по твоей еде.
Он потянулся к крючку, чтобы повесить куртку. Движение было таким будничным, таким «хозяйским», что у меня внутри что-то щелкнуло. Я увидела, как он снова займет кресло в гостиной. Как будет ворчать на невымытую чашку. Как станет рассказывать о своих неудачах, ожидая, что я, как верная грелка, отогрею его израненное эго.
— Андрей, не снимай куртку, — тихо сказала я.
Он замер, рука застыла в воздухе.
— В смысле? Оль, ну я же извинился. Я всё осознал. Мы же родные люди, столько лет...
— Мы были родными, — я прислонилась к косяку. — А потом ты решил, что я — это прочитанная книга, которую можно сдать в архив. Я два года училась засыпать в тишине. Знаешь, как это трудно — привыкнуть, что тебя никто не перебивает и не критикует твой выбор сериала?
Я прошла в комнату и принесла свои билеты. Положила их сверху на его букет, который он успел пристроить на тумбочку.
— У меня рейс. И в этом билете только одно место.
— И что мне делать? — он растерянно посмотрел на свой кожаный чемодан. — Мне идти некуда, Оль. Мы же на квартиру Снежаны жили, я там всё оставил...
— Там за углом открыли новую гостиницу. Очень приличная, — я улыбнулась. — И сыр там на завтрак дают. Твой любимый.
Я закрыла дверь не захлопывая, а просто плавно доведя её до щелчка. Постояла минуту, слушая, как удаляются его шаги по лестнице. Тяжелые, грузные шаги человека, который опоздал на свой поезд жизни ровно на два года.
Запеканка пахла божественно. Я наложила себе порцию, открыла ноутбук и начала проверять погоду в Мармарисе. Плюс двадцать восемь. Солнце.
Странно, но мне не было больно. Не было желания сорваться, догнать, обнять и выплакать старую обиду. Было только одно чувство — чистое, как выстиранная простыня. Тихое облегчение от того, что моё «я должна» окончательно проиграло моему «мне можно».
Интересно, сколько нас таких — женщин, которые боятся возвращения бывших больше, чем их ухода? А вы находили в себе силы не открывать дверь, когда «блудный муж» решал, что дома всё-таки кормят вкуснее?