У нас в гостях Олег Ашихмин (продолжение)

Олег Ашихмин

Начало:

По законам Гор

Объявить войну и ввязаться в неё, дело не хитрое. Намного сложнее понимать за счет чего, ты её планируешь выиграть. Какими ресурсами обладаешь, и как ты их будешь использовать.
 К началу войны в Чечне весь рынок наркотиков в России принадлежал чеченцам. Диаспоры на местах, демонстрируя железную дисциплину и звериную жестокость, зачищали конкурентов, завозили и распространяли запрещенные вещества во всех российских городах - больших и малых. Барыжили коксом, героином, травой, таблетками, а деньги отправляли на родину, на войну. Это была серьезная подпитка для боевиков, террористов и прочей нечисти мятежной Чечни. На эти деньги покупалось оружие, платились зарплаты борцам за независимость Ичкерии, на эти же деньги покупалась информация и разлагалось Российское офицерство. Но не всё. Умные люди на Лубянке к девяносто шестому году смекнули, что если искоренить и разрушить чеченскую наркомафию в стране, то бандиты на Северном Кавказе лишатся серьезных источников дохода, а значит, меньше пацанов вернутся домой в цинковых гробах и меньше матерей сойдут с ума от неуёмного горя.
Фэйсы провели ряд совещаний с ГРУ и МВД, и без громких слов с телевизора, не афишируя своих намерений, без лишнего шума в стране объявили войну наркотикам. За полгода вопрос был почти решен. На местах люди действовали жёстко и пленных не брали. И надо же такому было случиться, что когда все каналы и наркотрафики были прикрыты, а тем, кому повезло остаться живыми при задержаниях и спецоперациях сидели по тюрьмам, Лебедь поехал в Хасавьюрт и подписал мир. Армия его проклинала, а мы, молодые пацаны, матёрые срочники, хлебанувшие на Кавказе через край, были счастливы и рады вернуться домой.
Вывод войск из Чечни – это было ещё то шапито! Нас нигде не ждали, ничего не было подготовлено, никто ничего не планировал заранее, кругом царил хаос и неразбериха, будто войска на Кавказ вводили, а не выводили. Видимо большие пагоны решили, что мир подписали и дальше, огромная, многотысячная армия по взмаху волшебной палочки быстренько окажется в своих городах и гарнизонах. Вот, лишь один эпизод, по которому можно понять и оценить весь масштаб «бедствия»! Теперь уже прошло много лет, поэтому смело можно рассказывать.
 Мы всем отрядом в сто двадцать человек, со всем оружием, в бронежилетах и разгрузках, не бритые, с заросшими лицами, в маскхалатах, с калашами в руках, гражданским! бортом!! долетели из Моздока в Москву!!! С нами летело много горцев и для них наши стволы и пятнистые камуфляжи были как само собой разумеющееся. За годы войны люди привыкли к военным, к форме, ну а оружие на Кавказе – первая игрушка для новорождённых. Жаль, что мы этого не знали, когда туда ехали…  Так вот, прилетев в Москву, мы еще сутки торчали и слонялись в аэропорту Домодедово, ждали своего рейса до Новосибирска. При виде нас обычные люди бледнели, шарахались и обходили стороной. Только тут мы все поняли, что это была наша война, а для всех остальных, это был сериал по телику, который в реальной жизни никого не касался. Вся страна жила своими заботами. В аэропорту люди были красиво одеты, говорили по телефонам, смеялись, летели в отпуск и командировки, встречали родных, обнимались, целовались, радовались встрече, прилетали отдохнувшие, посвежевшие загорелые люди из-за границы, красивые девушки в солнечных очках, соломенных шляпах, в цветастых ярких платьях и сарафанах, загорелые, молодые, с ними парни, молодые, успешные… А я после войны еще год ночью ползал по полу в своей комнате, всё искал каски и бронники. Мать целый год почти не спала, на стуле рядом с моей кроватью сидела, всё меня караулила… Помню тогда в Домодедово первый раз кольнуло под сердцем, словно холодным ножичком, первый раз тогда накатила обида от несправедливости, первый раз там, в аэропорту я понял, что мы и впрямь в Чечне были брошены и забыты, будто это только нам нужна была сильная и неделимая Россия, только нам нужно было её отстоять.
- Парни, с вами огромная страна! За вами следит вся Россия! – говорили нам отцы-командиры, - Вы воюете за свою Великую Родину! – подпевали вчерашние замполиты, а мы воевали друг за друга. Пацаны стоят насмерть, и я стоять буду! И плевать было на то, что говорили офицеры по работе с личным составом. И накачки их были не нужны, потому, что все хотели вернуться домой живыми, а выжить можно было, только если всё делать толково, солидно, всем вместе и друг за друга. Мы не воевали против чеченцев, хотя обид и ненависти на бородатых накопилось у нас не мало, да и у них на нас тоже. Мы воевали друг за друга. И они друг за друга. Страшное дело война.
Тогда, в аэропорту я, конечно, помрачнел, даже зубами заскрипел, все мы уже к тому моменту с башкой не дружили и заводились с полпинка, но мысль, что я живой еду домой, меня остудила и вдруг такая волна счастья накатила, вдруг в Домодедово до меня наконец дошло, что моя война закончена, моя командировка на Кавказ завершилась, я выжил! Я живой и невредимый, на своих ногах, в Москве! Я еду домой! Теперь впереди целая жизнь! Да провались всё оно пропадом, и то, что было, и все несправедливости и обиды, гори оно всё синим пламенем! Это теперь такая ерунда по сравнению с тем счастьем, которое меня ждет впереди! Мама, отец, родной город… Я сиял. Пацаны сияли тоже. Видимо до нас одновременно начало доходить, что всё, всё закончилось!
Наш командир отряда майор Филатов договорился с комендантом аэропорта, чтобы нам выделили какое-нибудь место, ну или хотя бы угол, мы ведь все-таки были с оружием. Комендант, конечно, побледнел и прифигел, когда подошел к нам и увидел целый отряд спецназовцев с автоматами, пулеметами, снайперскими винтовками, все загорелые, с дублёными затылками, меньше сотки никто не весил, все как один в выцветших на чеченском солнце комках и масхалатах, все заросшие, с суровыми колючими взглядами. Столько стволов в одном месте, он наверно в жизни не видел, хотя и был военным и тоже майором, как наш командир.
- Вы, это, - чуть не заикаясь, обратился он к Филатову, - Вы по аэропорту не ходите, людей не пугайте, - сказал он, - Сейчас следуйте за мной, в противоположной части аэропорта есть большая рекреация, там ремонт будут делать, но еще не начали, всё еще чисто, вот там и разместитесь.
- Отлично, - сказал наш командир и быстро построившись, взяв оружие, бронники, сферы, рюкзаки и армейские сумки, мы двинулись за комендантом, который испытывал крайнюю неловкость и перед гражданскими и перед нами. Он потел, суетился, а мы, наводя на окружающих ужас одним своим видом, спокойно шли, переговаривались, шутили и разглядывали людей. Всех вдруг отпустило и всё стало абсолютно фиолетово. Мы шли строем, но пофигизм из нас просто сквозил. Мы светились спокойствием и счастьем. Нас не смущало, что мы на полу в какой-то рекреации будем спать ночью, никто не заморачивался, что мы эти сутки будем есть, ни пайков ни довольствия с нами не было, деньги точно были не у всех, а потеющий от неловкости комендант вряд ли сможет проявить волю или смекалку, чтобы выбить где-нибудь нам харчи. Это только люди прошедшие войну, везде найдут, где поесть и с кем выпить! Громыхая берцами и бряцая оружием, мы были такими счастливыми, что никто и ничто не могло омрачить нашего настроения. Мы были живы, и мы едем домой! Что может быть прекрасней!?
Угол, куда нас привел комендант аэропорта, был большой, чистый, сухой и безлюдный. Мы сложили оружие в одно место, Филатов выставил охрану, все, кто, где захотел расселись и разлеглись, кто на бронниках, кто на армейских сумках и рюкзаках, кто на разгрузках. Через какое-то время появилась еда, водка, офицеры ели и выпивали своей компанией, мы тоже разбрелись и расселись по кучкам, пили, ели, говорили тосты, всё тихо, солидно, по-военному организованно. Кто-то может удивится, как? Офицеры пили с подчиненными? Да пили, потому, что такой пуд соли вместе съели и если бы даже кто-то перебрал и начал безобразничать, его так же тихо, солидно, без замечаний старших, успокоили, уложили спать и приставили охрану.
На полу, в углу мы провели сутки. Выпивали, радовались что едем домой, что живы, свято соблюдали третий тост, пили за погибших, вспоминали пацанов… делились планами, дембеля в скором времени должны были отправится по домам, нам еще предстояло послужить, кому полгода, кому год, но это был уже санаторий, родная часть, знакомый плац, родная располага, любимая армейская койка, а не нары и ледяные горы в Чечне. Армия без войны – это пионерский лагерь. Все были в хорошем настроении, сильно никто за эти сутки не напился, всё было чинно, солидно, спокойно. Пришло время готовиться к отлету, оставалось чуть меньше часа до нашего рейса. За нами пришел комендант, мы быстро собрались, построились, взяли стволы, вещи и строем отправились к стойкам регистрации. Только когда у нас уже начали принимать посадочные талоны, кто-то из сопровождающих рейс сказал, что с гранатами в самолет нельзя.
- Но, мы, же с ними из Моздока сюда как-то прилетели, - с улыбкой сказал Филатов, - Мы, же их не в аэропорту купили, - улыбался наш командир, надеясь, что его обаяния хватит, чтобы разрулить ситуацию.
- Исключено. С гранатами в самолет нельзя, -  отрезал комендант.
Филатов секунду на него посмотрел, еще секунду подумал, затем окинул нас всех взглядом и, сняв с коменданта фуражку, вытащил из разгрузки две гранаты, положил их в фуру и сказал:
- Держи майор крепче, сейчас тебе мои братишки полные штаны их насуют.
Мы заржали, Филатов пошел по рукаву в самолет, а мы начали вытаскивать гранаты, складывать их в фуражку коменданта, на стойку регистрации, затем их стало так много, что они начали выпадать из рук бледного майора и скатываться со стойки, подскакивать на бетонном полу у ног несчастного коменданта, который и без того был в глубоком шоке, не говорил ни слова, стоял в оцепенении,  бледнел, потел, подбородок трясся, в глазах мольба... Сопровождающие и отправляющие нас на рейс сотрудники аэропорта, увидев, что гранаты подскакивают и катаются по полу, как горох, в панике разбежались и привели наряд ментов. Те офигели от сложившейся ситуации, и от того, что мы все с оружием и через одного  бухие. Менты принесли какую-то сумку, мы сложили гранаты туда и с чувством гордости за нашего решительного и геройского командира, а в Чечне он эти качества демонстрировал не раз, в прекрасном настроении, ощущая свою избранность и непобедимость в любой ситуации, прошли в самолет.
После суток проведенных в аэропорту, в самолете все спали. Четыре часа полета промелькнули незаметно. В аэропорту, в родном Новосибирске нас ждали пять кунгов. Мы загрузились, расселись и приехали в часть.
Нас встречал весь полк. Все построились на плацу.
- Разоружаемся, чистим и сдаем оружие, офицеры по домам, солдаты в баню, затем ужин. Встречи с родственниками и увольнения начнутся с завтрашнего дня. Всех благодарю за службу! – скомандовал Филатов и мы от души трижды прокричали Ура! Филатов для нас был как Батя. В других войсках и частях офицеров солдаты называли не иначе, как шакалы, а у нас был Батя. Только благодаря ему, многие из нас остались живы. Благодаря его смелым и решительным действиям. Нигде человек не терялся. Поэтому Ура от души мы кричали в том числе и ему, а может и в первую очередь ему.
Два дня нас никто не трогал. Спали, ели, кто хотел, ходил в тренажерный зал погреметь железом или побить грушу. На третий день, это был понедельник, за обедом, в столовую забежал молодой боец и истерично заорал:
- Тревога, тревога пацаны, бегом получать оружие!
Никто не двинулся с места. Для нас, псов войны, это было смешно и нелепо: тревога, в части, в четырёх тысячах километров от Чечни, вы серьезно?
Все продолжили обедать. Вдруг из кухни выбежал начальник столовой и четко и внятно произнес:
- Бойцы, тревога не учебная. Быстро в свое расположение, вооружаться и строится.
Тут конечно мы все соскочили, задвигались стулья и столы, обеденный  зал наполнился шумом, топотом, грохотом, криками, матом и мы как стадо бешенных мамонтов, бегущих напролом, помчались в свою располагу, где находилась наша комната хранения оружия – «КХО», на армейском языке.
Через двадцать минут, мы ехали вооруженные до зубов в тех же кунгах, которые встречали нас в аэропорту. Филатов ехал с нами. Переговаривался с двумя взводными. По обрывкам фраз было понятно, что до конца никто не знает, куда мы и зачем едем. Все подорвались по тревоге и были в легком недоумении.
Три наших кунга остановились, выдохнув тормозами.
- Выгружаемся, - скомандовал Филатов, и первый спрыгнул на асфальт.
Какое-то двухэтажное здание было оцеплено милицией. Неподалеку от нас стояли два автобуса, на которых приехал СОБР и ОМОН, в общей сложности человек пятьдесят. На одной из крыш соседнего дома я увидел как бликанула оптика.
- Значит еще и снайпера на крышах. Что же здесь такое? Точно не учения, лица у всех слишком напряженные, - подумал я и посмотрел на командира.
- Рассредоточится, - скомандовал Филатов и куда-то пошел с одним из наших взводных.
Филатова не было минут десять. В одном из автобусов был организован мобильный штаб. Там уже находилось всё городское и областное начальство МВД, командиры СОБРа и ОМОНа, люди в серых костюмах, наш Филатов был последний, кого ждали на этом «совещании».
Оказалось, что пять часов назад, то есть утром, недалеко от этого места, где мы все находились, гаишники остановили машину. Водитель, крепкий бородатый чеченец, не смог предъявить ни одного документа, ни на себя, ни на машину. Гаишники приказали открыть багажник, а он предложил им тысячу долларов. На удивление, гаишники отказались. Он предложил две. Когда предложил пять, словно почуяв недоброе, гаишники его скрутили, заковали за спиной руки браслетами и лицом вниз уложили на асфальт рядом с машиной.
Открыв багажник, дорожные инспекторы опешили. Там лежало два автомата Калашникова, гранатомет и пять килограмм белого парашка в упаковках по одному кило. – Героин, - предположили инспекторы, и, поняв какую рыбу они поймали, открытым текстом на милицейской волне вызвали наряд.
Бородача и машину со всем содержимым тут же доставили в РОВД Октябрьского района, которое находилось в двух минутах езды от места задержания. На этом, история должна была бы закончится, но в течении получаса, к РОВД подъехали пара десятков джипов с загорелыми бородатыми людьми. Чеченцы сначала предложили деньги начальнику отделения, чтобы тот отпустили их земляка, он естественно отказался, затем они потребовали, начали его пугать, угрожать семье, а потом просто открыли стрельбу по отделению и это среди бела дня, в двухмиллионном городе, после подписания Хасавюртовского мира!
Все сотрудники милиции, которые находились в отделении, забаррикадировались, открыли ответный огонь и вызвали подкрепление. Перестрелка длилась не долго. К РОВД начали подъезжать начальники, милиция, спецподразделения, а само здание взяли в оцепление. Чеченцы никуда не уходили и не уезжали. Ждали «старших», чтобы поговорить с теми, кто принимает решения и чья голова может реально полететь с плеч, если ситуация усугубится. Видимо, настолько важен был задержанный человек для чеченцев, что ради него они поставили на карту всё и не побоялись открыть стрельбу практически в центре города.
К РОВД подъехали журналисты. Руководитель оперативного штаба попросил их пока ничего не снимать и никуда не передавать. Пресса и телевизионщики с пониманием отнеслась к просьбе, так как ситуация была и впрямь запредельная.
Когда Филатов вошел в автобус и его вкратце посвятили в детали происходящего, молчаливое, гнетущее противостояние длилось уже минут пятьдесят. Чеченцы были настроены очень решительно и всем своим видом демонстрировали это.
Филатов выслушал, немного подумал и сказал:
- Давайте, я попробую договориться. Я знаю, как с ними общаться, мы два дня, как оттуда.
- Ну, майор, если всё обойдется без единого выстрела, то коли дырочку на груди и готовься получить подполковничьи пагоны. Слово генерала, - сказал начальник областного ГУВД.
- Мы постараемся, - улыбнулся Филатов и направился к нам.
- Ну, что скучаем, бойцы, - обратился к отряду командир, - Чего такие хмурые!? - и мы тут же загалдели, - Никак нет, товарищ майор, все отлично, бодры, готовы служить России и спецназу! – понеслось со всех сторон.
Чеченцы, услышав бодрое многоголосье, повернули головы в нашу сторону и о чем-то поговорили. Они знали, кто мы, знали, что мы недавно оттуда. Хоть Кавказ был и Северный, но южный загар на доброй сотне парней и выгоревшие камуфляжи на палящем солнце, трудно было не заметить.
- Всем построится, - скомандовал Филатов.
Мы быстро встали по своим местам и подравнялись.
- Со мной идут Петя-снайпер и Гера Машина. Всем остальных стоять и ждать моих распоряжений.
Петя с Герой вышли из строя, и пошли чуть сзади за командиром.
Во время боевых действий командир всегда должен ходить в сопровождении снайпера - мало ли что, да и в оптику всегда можно что-то посмотреть, разведать, прикинуть. Геру Филатов видимо взял для устрашения. Машина был контрактник, опытный здоровый боец. Самый здоровый в нашем отряде.
Филатов подошел к чеченцам. Он хорошо знал законы Гор. Не зря он полтора года провел в Чечне, участвовал в первом штурме Грозного, был в Бамуте, и в Шали, гонялся за бандами в Аргуне. Филатов знал, что чеченцы понимают только силу. Знал так же, что всегда разговаривать нужно только со старшим. В любом сообществе чеченцев, всегда есть самый главный, самый авторитетный и уважаемый человек, которого все послушают и подчинятся.
- Добрый день, уважаемые, - спокойно подошел Филатов и улыбнулся, - Кто старший, с кем могу говорить?
- Со мной можешь говорить, - вышел вперед взрослый чеченец лет сорока пяти.
Филатов окинул его взглядом.
- Значит так, на нашей стороне закон, мы при форме, при пагонах, при документах и при оружии. Перевалим вас здесь за две минуты, как голубей в тире. За это я получу орден Мужества, - Филатов ткнул себя пальцем в грудь, - А мои пацаны, - командир головой кивнул в сторону  отряда, - Получат внеочередной двухнедельный отпуск. У вас пять минут, чтобы отсюда уехать.
Филатов развернулся и, не прощаясь, в сопровождении Пети и Геры,  вразвалочку пошел к нам.
Чеченцы собрались в круг, о чем-то поговорили на своём, завели машины, сели и уехали.
Филатов не получил ни пагонов, ни Ордена. Эту историю быстро замяли, так как слишком вызывающей она была. Мы все спокойно дослужили и просто боготворили своего командира. То, что он тогда сказал чеченцам, были слова настоящего мужика. Без угроз, без понтов - чётко и ясно. Чеченцы поняли, что если этот человек говорит, то так оно и будет. Поэтому лучше убраться подобру-поздорову.
Филатов еще несколько раз побывал на Кавказе. На вторую Чеченскую он так же поехал майором, майором и ушел на пенсию. Несколько раз я пытался его разыскать, но ничего не получилось, думаю, он жив, здоров и живёт достойно. Не в плане денег, а живёт геройски. По совести, хоть в наше время это и очень трудно.
Когда закончилась первая Чечня и чеченцев выдавили с рынка наркотиков, эту пустую нишу заполнили азербайджанцы. Всё, что они зарабатывают на наркоте, они вкладывают в рынки и рестораны. Если в любом крупном городе поинтересоваться, чей центральный базар или рынок, вам скажут:
- Азербайджанцы держат.
Так по сей день. Свято место, пусто не бывает.

Сашка

После нищей, но прекрасной университетской юности, и года, проведенного в армии, жизнь моя начала налаживаться. Я уже был подающим надежды журналистом и стал неплохо зарабатывать. Друзья мои к тому времени выросли в  акул бизнеса, и в общем-то, главной нашей головной болью было то, как провести получше время. Мы были завсегдатаями клубов, бильярдных, ресторанов, пляжей, ездили на дорогих машинах, в окружении красавиц посещали все модные тусовки, короче, друзья мои прожигали жизнь, а я наверстывал все упущенное в армии, и на тот момент мне это казалось правильным. Одной летней душной ночью зазвонил телефон. Дело было в ночь с первого на второе августа. Звонил мой товарищ Антон. Он только что вернулся из Сочи и после месячного отсутствия взгрустнул по нашей жизни. Через полчаса он за мной заехал, и на его новеньком «мэрсе» мы понеслись по ночному проспекту. Антон рассказывал про Сочи, я — про наши городские события и сплетни. После посещения пары клубов и дискотеки ночного пляжа уже под утро решили заехать в бильярдную, которую держал наш третий товарищ. Бильярдная была пустой, Славы, как выяснилось, в ней тоже не было. Маркер Сашка в одиночестве гонял шары на русском бильярде. По привычке я зашел и крикнул:
— Сашка, ставь!
Весь год с момента открытия бильярдной я заходил и с порога кричал одну и ту же фразу, и Сашка, где бы ни находился и чем бы ни занимался, бросал все, подбегал, здоровался, улыбался и ставил нам пирамиду на нашем столе. Быть другом босса — это круто. В этот раз все было так же, как всегда. Сашка бросил свои шары, подбежал и улыбнулся.
— С приездом, — сказал он Антону и протянул руку мне.
На голове у Сашки по-спецназавски, то есть налево, был надет голубой десантный берет, а на его дешевенькой белой футболке я увидел орден Мужества. Сашке от силы было года двадцать два, и получить боевой орден он мог только за Чечню. Тут я вспомнил, что второе августа — День воздушно-десантных войск, и видимо, поэтому Сашка был в берете и при параде. Так уж случилось, что о спецназе я знаю не понаслышке.
— С праздником, братишка! — сказал я и обнял Сашку.
— Спасибо.
— Ты когда воевал?
— В первую, в девяносто пятом.
— А где служил?
— В Бердске, в спецназе ВДВ.
— Красавчик. Кто бы мог подумать, что ты у нас такой герой!
Сашка молча улыбнулся. У него была очень красивая улыбка и грустные глаза, только раньше я этого не замечал. Нам в армии всегда в пример ставили ВДВэшный спецназ. Командир батальона у меня был бывший десантник. Если у нас что-то не получалось или мы плохо стреляли, или ночью, замученные «дедами», на зарядке утром слабо бежали, он всегда орал, что в ВДВ мы бы не протянули и месяца, а когда он был сильно огорчен, то, матерясь в полголоса, говорил: «Не дай Бог с вашим стадом попасть на войну!». Крутой у нас был комбат.
Все это я вспомнил, глядя Сашке в глаза, с виду обычному пареньку небольшого роста с красивой улыбкой, который выжил в спецназе и героем пришел с войны...
— Пойдем, Сашка, выпьем за тебя, мы угощаем. На таких мужиках, как ты, вся Россия и держится, — сказал я, а сам подумал: ну как же это может быть, человек, который воевал, получил орден Мужества в двадцать с небольшим, вынужден «шестерить» в бильярдной и исполнять прихоти сытого быдла, которое кичится своими дешевыми бабками. «Сашка, ставь» больше я никогда с порога не кричал. В ту ночь вообще барских замашек у меня поубавилось.
Сколько же вас еще, достойных сынов Отечества, тихонько живет в нашей огромной безумной России, славной во все времена подвигами своих героев?

Дикари

Красив седой Кавказ и зимой и летом.
   Первые впечатления от Чечни Юрка  запомнил на всю жизнь. Была ранняя весна. Там, откуда он прилетел, еще лежал снег, стояли морозы, выли вьюги и пуржили метели, а здесь уже всё цвело и благоухало, поражая цветами и красками. Свежесть гор, ароматы трав и цветов, солнце, которое согревало, успокаивающее журчание быстрых холодных порожистых рек со сверкающей хрустально чистой водой… всё в южных теплых тонах, затерянный мир, древний и вечный, словно на картинах Гогена, рай, да и только.
От восторга у Юрки перехватывало дыхание… А если учесть, что за всю свою жизнь Юрка нигде не был и ни разу не летал на самолете, то Северный Кавказ его просто потряс. Ему не с чем было сравнивать, но он понимал, что не всем дано увидеть эту красоту и великолепие горных вершин, сияющих на солнце ледяными макушками, снежную седину Кавказских гор и, гонимые ветром, завораживающие своим медленным и плавным невесомым движением, проплывающие и зависающие туманы и облака, скрывающие под собой хребты и вершины, и армии, в общем-то, надо быть благодарным хотя бы уже за это. Ну и за полет на самолете, который впечатлил не меньше. 
 Когда с аэродрома по горному серпантину огромной колонной на БТРах в сопровождении двух вертушек поползли по перевалам, к своему месту временной дислокации, глазам открылась такая невероятная, умиротворяющая и парализующая красота, что трудно было её увязать с войной, кровью, горем и страданием. На Юрку смотрела вечность: вечные Кавказские горы, вечные, заполненные прозрачной синевой  до самого горизонта долины, пронзая своей звенящей чистотой; глубокие разломы и ущелья, словно гигантские трещины, подчёркивающие своей грубостью и неровными острыми краями всю прелесть и красоту необозримого ландшафта, отвесные каменные глыбы, величиной в три человеческих роста, быстрые холодные ручьи, шумные горные реки, словно с живописной вязкой и тягучей водой… В каждом камне, цветке, в каждом теплом порыве ветра, во всём чувствовалось умиротворение и гармония не тронутой, первозданной природы. И, как были неуместны, во всей этой грандиозной и статичной картине вечной красоты, рычащие двигателями и пылящие по серпантину БТРы, «крокодилы», громыхающие железными винтами вокруг ползущей «ленточки», почти на бреющем полете, заставляющие замирать сердца пацанов, сидящих на броне, когда проносились над ними, и суровые лица солдат и офицеров колонны, прибывшей за новым пополнением. Даже через затемнённые стекла солнцезащитных очков, а именно очки отличают первое время на Кавказе бывалых воинов от желторотиков, даже через очки чувствовались суровые и сосредоточенные взгляды.
- Да, не на курорт, приехали, - подумал Юрка, глядя на старшего машина, который крепко сжимая автомат с подствольным гранатометом, сидел рядом и очень внимательно смотрел на обочину по ходу движения.
Страх. Это было второе сильное чувство, которое одновременно с восторгом от красот цветущего Северного Кавказа поразило Юрку. Невероятная красота окружала повсюду, но всё было заполнено страхом, липким и вездесущим. Это был не животный парализующий страх. А страх, скорее интуитивный. Все понимали куда приехали и поэтому красотами природы и, открывающимися видами, никто не восхищался. Все вновь прибывшие, словно уловили общее настроение колонны, и ехали, молча, поглядывая по сторонам, восторгаясь горными хребтами и перевалами про себя.
Страх прошел не скоро. Потребовалось пару недель, чтобы хоть как-то успокоится, перестать гонять в голове дурацские мысли, а что если… и начать жить не эмоциями и порывами, а с холодной головой. Те, кто говорят, что на войне ничего не боялись, врут. Все боятся, потому, что на войне, многое происходит в первый раз. Первый бой, первая засада, первое ранение – никто не знает, кому как выйдет. Поначалу, всех одолевает жуткий страх, обострённое чувство опасности, неосознанная тревога и гнетущее чувство неизвестности. Противопоставить этому можно только волю, самообладание… и веру. В себя, в пацанов, в Бога. Со страхом борются все в одиночку и, кто, как может.
- Только идиоты ничего не боятся, - подбадривал молодых комбат, - Страх на войне – это нормально. Волнуются все, просто не все это показывают…
Юрка Лебедев на Кавказ приехал, когда уже прошли кровопролитные бои за Грозный. Когда при вводе огромной армии уже закончились неразбериха и идиотизм. Война уже шла полгода и всё как-то стало более менее, пришло в норму, если можно так сказать о войне. В войсках появились точные карты Чечни, части встали, укрепились и обжились в своих гарнизонах, в комендатурах и на блокпостах. Появилась нормальная координация подразделениями и взаимодействие между ними, а главное, все начали чётко понимать свои цели и задачи. Закончился бардак, когда свои равняли с землёй своих же. Юрка со своим батальоном десантников больше двух месяцев стоял в горах, а затем их перебросили под Шали. К тому времени, Юрка уже освоился, заматерел, и ничто его уже не смущало в военном быте. Боевые выходы сменялись отдыхом, отдых нарядами, наряды боевыми и так по кругу.
Одним прекрасным летним утром, Юрка увидел, как из лагеря, где стояли десантники на УАЗике, куда-то попылил его командир роты.
- А куда майор наш уехал, - поинтересовался Юрка у ребят охранявших КПП.
- Не докладывал, - лениво сказал один из них, разморённый южным солнцем. Не смотря на то, что еще было утро, солнце уже жарило на всю катушку.
- Он уже два дня куда-то ездит. Раньше обеда не будет, - авторитетно сообщил второй, - Курить есть?
- На посту нельзя, не положено, - одернул караульных Юрка, но вытащил сигареты и угостил.
Пацаны поблагодарили.
Юрка Лебедев пошел в армию сразу после школы. Ростом и здоровьем был не обделен, поэтому попал в ВДВ. Шесть месяцев провел в учебке и под новый год сержантом вернулся в часть. В декабре первые роты из их полка были уже в Чечне.
- Мы следующие, отправка назначена на конец марта, - однажды на стрельбах взводным и всему сержантскому составу сообщил командир.
Новость все восприняли сдержанно. Все к ней были готовы.
На Кавказе оказались на пару недель позже, но зато в самое пекло. Юркин батальон удерживал в горах несколько высот, где очень активно шли бои и движение боевиков. За два месяца войны Юрка стал мужиком и настоящим воином. Он научился стрелять, а самое главное, попадать из всего, что у десантников было на вооружении в горах. Двенадцать раз он выходил за пределы своих высот на боевые задания и спецоперации. Все они были разные и участвовали в них только офицеры и контрактники, но Лебедя, а именно так в части все звали Юрку, брали всегда, потому что Юрка был не робкого десятка, стрелял отменно, ну и нагрузить на него можно было, как на хорошую вьючную лошадь. В горах если прижмут, можно без еды, можно без воды, а вот без БК нельзя, без патронов и гранат никак нельзя. Поэтому и брали всегда с собой с запасом, а кто-то же это запас должен был тащить. Юрка таскал безропотно. Когда было высоко и начинали задыхаться даже те, кто шел налегке, Юрка пёр и не жаловался. Уже после войны, когда прошло много лет, он случайно узнал, что от природы, а точнее от родителей, он был генетически одарён. В его крови количество эритроцитов было запредельным, а именно они отвечают в организме за выносливость. Благодаря им, Юрка демонстрировал в горах чудеса воли, терпения и выдержки, ну и благодаря им же героем вернулся с войны, так как за время командировки побывал во всех серьезных делах своего подразделения. В родной части Юрка слыл геройским пацаном, а потому, когда у него вместе с другими были залёты, его наказывали, но не по всей строгости устава и закона, как других. Он был на особом счету, и это ему с одной стороны льстило и помогало, а с другой стороны, вся часть знала, что Лебедь офигевший воин и расслабленное тело. У него на всё был свой взгляд, и на дисциплину тоже. Поэтому, если бы не его геройские поступки в горах, в Шали, где часть стояла в резерве и в боях не участвовала, он не вылезал бы с губы.
- Саня, зёма, здорово, - подошёл Юрка к своему земляку, Сашке Богданову, - Дело есть.
Сашка напрягся. От Лебедя можно было ждать чего угодно.
Сашка Богданов был механик-водитель БТРа. С Юркой они были из одного города, но Сашка отслужил на полгода меньше и считался молодым солдатом, по сравнению с Лебедем.
- Командир до обеда куда-то уехал, давай на твоем бетере в Шали слетаем, на почту. Домой позвоним.
Сашка опешил.
- Лебедь, ты дурак, что ли?
- Ты как, со старшим по званию разговариваешь, сынок, - заулыбался Лебедь, - Давай по-хорошему, а то я тебя без соли съем… Богдан, ну, ты сам знаешь, - продолжал улыбаться Лебедь.
- Юра, это дисбат, если что случится.
- Это если, что случится. Но у нас же не случится. Ты же сейчас на ремонте?
- Ну.
- Значит, тебя никто не хватится. Мы за час, туда и обратно.
- А если тревога?
- Ну, ты же на ремонте.
- Ну, на построение-то я же выйти должен?
- Да не бойся ты. Я разрулю, если, что. Зато домой позвоним, матерей обрадуем.
Сашка задумался. Ничто в мире не могло его заставить покинуть своё расположение, даже звонок домой, но он очень хотел позвонить Юле. В Шали от неё перестали приходить письма.
- Зараза, в горы почту привозили, а в пяти километрах от Шали, письма не доходят, - думал Сашка, проклиная тыловиков и почтальонов, - Кругом бардак, - первое время плевался он, матеря армейскую неразбериху, но потом до него дошло, что дело может быть и не в почтальонах. Он гнал от себя эти мысли, но единственным вариантом прояснить ситуацию был телефонный звонок. Если она его больше не ждет, то пусть так и скажет.
Сашка еще немного поколебался и согласился.
Юрка залез под броню, Сашка завёл БТР и они на всех парах подскочили к КПП.
- Открывай, - заорал Сашка, высовываясь из люка.
- Не положено, - сказал караульный и, взяв поудобней автомат, снял его с предохранителя, - Никаких распоряжений не было, разворачивайся и отъезжай, не загораживай проезд…
- Я тебе сейчас этот автомат знаешь куда забью, - вылезая из-под брони, начал орать Юрка на караульного, - Ты в кого собрался стрелять, сынок? Совсем всё попутал?
- Без приказа никого не выпущу, - стоял на своём караульный.
К заведённому БТРу подошел весь караул.
- Парни, что у вас тут?
Юрка окинул всех взглядом. Без шума и пыли выехать не удалось. Но Лебедь не был бы Лебедем, если бы у него в голове не было варианта на этот случай:
- Пацаны, Богдан ремонт бетера досрочно закончил. Надо по дороге поносится, всё проверить. В ремонте он сегодня до конца дня и завтра весь день должен стоять. А если сейчас доложит, что всё закончил и надо выехать, всё проверить, его сразу озадачат чем-нибудь другим. Давай пацаны, под мою ответственность, выйдем, покатаемся  и сразу назад. Может вам, чего привезём.
- Сигарет, - не раздумывая, сказал старший караула.
 - И гражданской еды пожрать, - добавил кто-то из пацанов.
- Легко, - сказал Сашка, - Денег давайте.
Пацаны зашарили по карманам, вытащили деньги.
- А с вами можно, я сейчас в отбое, после ночного караула, - попросил Вовчик Самарин, передавая Юрке деньги.
- Поехали. Самара нам не жалко, - усмехнулся Сашка.
БТР вылетел из ворот КПП и понёсся в сторону Шали.
К самой почте подъезжать не стали. Оставили БТР рядом.
Не привлекая к себе внимания, спокойно дошли. В то время в Шали, впрочем, как и в любом городке Чечни, военные в форме и с автоматами были повсюду, поэтому никто ни на кого не обращал особого внимания.
Первый убежал звонить Сашка. Богдан позвонил Юле, всё прояснил, позвонил домой, поговорил с матерью и вышел просто счастливый.
Потом пошел звонить Вовчик. Дома, кроме сестры никого не было, но он с ней с удовольствием поболтал минут десять, рассказал, что у него всё хорошо, жив, здоров, скоро домой. Она поведала дела семейные, рассказала новости общих друзей и подруг и Самара, довольный, вышел из переговорной будки.
Юрка не дозвонился. Никого дома не оказалось.
- Сейчас выходим, спокойно идем в магазин, всё покупаем, так же спокойно идем к бетеэру, садимся под броню и едем в располагу. По дороге не несёмся, едем аккуратно. Всё понятно?
- Так точно, - улыбнулся Сашка.
- Нет вопросов командир, давай только еще водки купим, - предложил Вовчик.
- Посмотрим, - сказал Юрка, и они вышли с почты.
Магазин нашелся неподалеку. Не магазин, а так, одно название. За прилавком стояла молодая, красивая, просто сногсшибательная чеченка лет девятнадцати. Высокая, статная, черное платье почти в пол, но оно одновременно и всё скрывало, и всё подчеркивало: и большую высокую грудь, и тонкую красивую шею, и женственные руки. Девушка была в цветном платке. Юрка знал, что в мусульманском мире платки у женщин это не только одежда. Это сигнал, который говорит о статусе и образе жизни женщины. Чёрный платок на голове мусульманки, говорит о том, что она всю свою жизнь посвящает только религии, вере и Богу, у неё не может быть семьи, детей и мужа. Цветной платок говорит, что эта женщина так же посвящает себя религии, но она хочет иметь или имеет семью и детей. Женщины в мусульманском мире без платка с распущенными волосами – это шалавы и шлюхи. Таких убивают, поэтому такие нигде не встречаются. Всё это Юрка знал благодаря одному из занятий в сержантской учебке.
Молодая чеченка была в цветном платке, который, как и платье подчеркивал её красивые караловые губы, осмысленные карие глаза, со спокойным мягким взглядом, легкий южный загар на лице дополнял образ яркой и одновременно сдержанной красоты горянки. Красоту и мудрость Кавказа увидел Юрка в глазах прекрасной чеченки.
Юрка поздоровался. Попросил сигарет, сушек, печенья, шоколадок и конфет. Пока девушка собирала всё в пакет, солдаты, словно завороженные не отводили от неё глаз. Когда всё было готово, Юрка расплатился.
- Что-то еще, - спросила красавица, скромно улыбнувшись своей юной, но уже женской и сдержанной улыбкой.
- Сестрёнка, - обратился к ней Юрка, - Продай нам водки.
- Ребята, вы же в форме. Солдатам нельзя. Вы же знаете, - спокойно сказала она.
Юрка протянул деньги. Там было в несколько раз больше, чем надо.
- Красавица, ты продай нам пару бутылок, а остальное оставь себе на конфетки, - улыбнулся Юрка.
Девушка подумала и улыбнулась в ответ. Ей приятно было Юркино уважение.  Она кивнула одними глазами, и взяла деньги.
Маленький магазин был и складом. Там и так, то было не развернуться, а когда туда зашли три здоровых десантника, места совсем не осталось. Девушка вышла из-за прилавка и в своем длинном платье, словно поплыла в сторону Вовчика Самары. В том углу стоял ящик с водкой, накрытый армейским брезентом. Она наклонилась, чтобы взять две бутылки и Самара поймав взгляд Лебедя и Сашки Богдана, улыбнулся и погладил её по спине и по попе. Богдан громко ухмыльнулся и заржал.
Девушка в секунду выпрямилась, глаза её вспыхнули, и она не глядя на Самару, тихо, но строго, с испугом в голосе сказала Юрке:
- Парни, вы что? С ума сошли? А если бы отец увидел? А если бы братья увидели? Да вас бы прямо здесь бы убили. Вы что, разве наших законов не знаете? Вам просто повезло, что мужчин здесь нет, их дядя Иса позвал помочь ему…
Испуг и гнев читались в глазах молодой чеченки, и от этого её лицо стало еще прекрасней, и, еще притягательней. Оно светилось красотой, юностью, страхом, переживанием и мудростью. Глядя в её невероятные по красоте глаза, Юрка понял, что испугалась она не за себя, не за свою задетую честь, а за них, молодых дураков, которые и понятия не имеют о законах Гор.
Юрка бросил гневный взгляд на Самару и на всякий случай щелкнул предохранителем и передернул затвор. В его голове вмиг, словно наяву, пронеслись отрезанные носы, уши, выколотые глаза, отрезанные головы, большие и глубокие изуверские рваные раны, оторванные и отрубленные конечности, выпотрошенные тела, набитые травой или землёй, оторванные плоскогубцами пальцы на руках и на ногах, сожжённые паяльной лампой обугленные лица, всё это Юрка видел не раз и на трофейных кассетах, где зверски пытали раненных и контуженых, но еще живых пацанов, и видел воочию, изуродованные тела пленных, которые чехи подбрасывали к расположению федералов или специально оставляли на дорогах.
- Значит вот как это бывает… Грёбаные дикари, - со злостью подумал Юрка, но, не потеряв самообладания, спокойно сказал, - Самара, ты, правда, придурок что ли? Нашел, где руки распускать…Ты прости его, пожалуйста. Он просто идиот, - обратился Юрка к красавице чеченке, и еще раз извинившись,  забрав из рук девушки водку, вышел из магазина.
Сашка с Самарой тоже извинились и вышли. Спрятав водку, троица, чуть спеша направилась к бетеэру.
- Самара, ты, правда, дурак, - на ходу начал негромко отчитывать Вовчика Сашка, - Сейчас бы нас из-за тебя эти дикари прямо там бы, в магазине и положили бы… Реально, дикари, подумаешь, по жопе погладил, вот большое дело, что за это сразу убивать!?
-  Сами вы дикари, - перебил Юрка, - Один руки распускает, другой ржёт как конь, нам реально повезло, что этого никто не видел, и что она не закричала, а то бы…
Юрка не договорил. Рядом с бетеэром, на котором, они приехали, стоял командирский уазик, а сам командир сидел на броне и спокойно курил.
Все трое остановились, как вкопанные.
- Это залёт… – еле прошептал Сашка, - Даже не представляю, что теперь будет…
- И всему караулу хана, - так же шёпотом добавил Самара.
- Чё вы заныли, как бабы сопливые, - вмиг пришел в себя Юрка, - Дальше Чечни всё равно не сошлют. Ну, от…издят может быть, - философски предположил он, - Ну, на губе посидим… Ладно, чего гадать, пошли сдаваться.
Троица подошла к командиру. Тот выслушал Юркины объяснения, про обкатку БТРа после ремонта, про то, что решили заехать на почту позвонить домой. Про магазин, Юрка естественно не сказал.
- А как из расположения части выехали?
Все трое промолчали.
- Понятно, - резюмировал помрачневший командир, - Сейчас, Богдан в бетер, Лебедь и Самара, со мной в машину. В части будем разбираться… Набить бы вам рожи прямо здесь, да люди кругом, - процедил командир и сел в машину.
Как Юрка и предполагал, все они вместе с караулом пи…ды получили, просто не по-детски. Так сильно, Юрку еще никогда в жизни не били. После, всех залётчиков отправили на губу зализывать раны. Но это была не та губа, которую Юрка в первый раз посетил в своей части еще по духанке, и не та губа, которая была в сержантской учебке, на войне губа, это зиндан и круглосуточные каторжные работы. На любую грязную работу отправляли залётчиков. И рытьё бесконечных траншей, с кровавыми мозолями на руках из-за неприветливого каменистого чеченского ландшафта,  и закапывание старых заполненных сортиров с тошнотой и рвотой, которая вылетала произвольно и ничего с этим невозможно было поделать, и работы с механиками автовзвода по пояс в масле и солидоле, и нескончаемые кухонные наряды, которые начинались в четыре утра и заканчивались ближе к полуночи, всё это Юрка с лёгкостью вынес и вернулся в родную роту. На Кавказе служить ему оставалось еще несколько месяцев. Многое ожидало его еще впереди, многое из этого ему хотелось бы навсегда забыть, а еще лучше, никогда не знать...
 Со временем, так и произошло. Всё плохое забылось, но на всю жизнь память его сохранила неповторимую красоту Кавказских гор на первом марше и ту молодую чеченку, которую он видел всего пять минут, но чей образ его сопровождал всю жизнь.

Ябровы

История семьи, это
всегда история страны.

Род Егора по отцу шел из казаков. Все его предки по мужской линии были с Дона. И не просто с Дона, а с Верхнего Дона, из тех самых легендарных мест, которые с таким блеском, так мастерски были описаны в добротном и колоритном романе «Тихий Дон». Егор считал, что каждый русский должен прочитать эту книгу, впрочем, как и многие другие книги, но именно там, без пафоса и красивых слов, очень доходчиво выведены главные устои – то, как надо относиться к труду, к семье, к ратному братству, к Родине, как прожить жизнь честно и счастливо.
Егор не верил, что «Тихий Дон» написал Шолохов.  По его версии, создал этот роман, безусловно, человек, живший до революции в тех краях, наверное, с хорошим столичным, а может даже и европейским образованием, знающий и разбирающийся в вопросе, а вместе с тем, искренне любивший казачество и Донскую землю.
И, правда, до сих пор в среде филологов и лингвистов идут споры об авторстве знаменитого «Тихого Дона».
Не раз задумываясь, а точнее много думая об этом, Егор приходил к мысли, что автором романа мог быть талантливый, блестящий офицер царской армии, сгинувший в мясорубке  революции, гражданской войны или став жертвой красного террора, репрессий, а может безвестно, в нищете кончивший свой век в эмиграции в Турции, Греции или Франции. В те лихие годы было множество вариантов, как пропасть достойному человеку.
Егор был уверен, что у рукописи, впоследствии ставшей уникальным литературным явлением, наверняка была какая-то пронзительная история. Без драмы, крови и горя тут не обошлось.
 Как известно, рукописи не горят, - Но, все же! - удивлялся Егор, - Как, текст смог выжить в годы, когда рушилась империя? Был голод и война, тотальный хаос!? Когда миллионы судеб летели в топку истории? Удивительно, как вообще роман был опубликован в Советской России, ибо такой объективной оценки «красного» произвола, беззакония и безнаказанности,  ни до, ни после не было, ни в одном литературном произведении?
 Объяснение у Егора было только одно, -  Видимо, настолько ярким, мощным и уникальным культурным событием оказался «Тихий Дон», что даже преступная, кулацкая идеология, описанная в нём, ужасы гражданской войны, не карикатурный соцреализм, а настоящие страсти, когда из мести вырезались целые семьи и станицы, даже это не помешало роману выйти миллионными тиражами в самой «залитованой» и «зарегламентированной» советской стране с ангажированными творцами.
Первый раз «Тихий Дон» Егор прочитал еще в школе. Весь масштаб произведения он тогда конечно не оценил, но ему было приятно, найти некоторые подтверждения тех историй, которые ему в детстве рассказывала бабушка. Например, что земли Верхнего Дона, на самом деле, были всегда плодороднее, нежели глинистые почвы в низовьях могучей реки, а потому, в станицах Верхнего Дона, откуда корни семьи, жили самые зажиточные и богатые казаки, неутомимые труженики и отчаянные рубаки, знавшие и звон монет, и звяканье «Георгиев» на груди. Горячий, искренний народ. Правда, и на расправу короткий.
Егор от своей бабки знал, что он потомок знатного казачьего рода. Трое его предков ходили в атаманах, были грамотны, естественно все воевали.
Бабка Егора, Маруся, была пятой и самой младшей дочкой в семье. Не дал Бог Егорову прадеду Андрею сыновей в помощники. Однако, выдав замуж своих старших четырех дочерей, получил он восемь крепких рук в свое хозяйство. Прадед и без того жил крепко, а когда помог зятьям да дочкам на крыло встать: дома поставить, землей и скотиной обзавестись, то совсем семья расцвела. Жили дружно, вкалывали не разгибаясь с утра до ночи, жили себе поживали, да добра наживали.
- Вот бы ты внучёк посмотрел, какие у отца кони были! Одних только жеребцов двенадцать, да кобылок с десяток. А кони всё Орловские, - любила вспоминать Егорова бабушка. Глаза её сразу увлажнялись от неуемного горя. Сколько лет прошло, целая жизнь, а не простила коммунистам старая казачка ни крови родной, ни нищеты на чужбине. Раскулачили её семью, как и всех в Верховьях Дона. Однако, мелькнув в глазах, горькое мгновенье проходило. Начинали светиться мудрые почти выцветшие глаза Егоровой бабки. Горда она была отцом своим и семьей, - Я хоть и маленькая была, - продолжала она уже с еле уловимой счастливой улыбкой на бархатном морщинистом лице, - А помню, как брал отец меня на руки и говорил, смотри Маруся какие красавцы, Орловцы! Хоть в подводу, хоть под воеводу. Слышал, внучёк, когда такое выражение?
Егор хлопал глазами.
- Это значит, что хоть воду, хоть сено в подводе на нем вози, хоть парад под генералом, под воеводой, принимай, - объясняла она, - В работе неутомимая, Орловская порода, сильная, выносливая, статная, ну а красоты какой эти кони были, я уж и молчу… Испокон веков на Дону Донскую породу все держали и выводили, а отец любил Орловскую, только Орловцы у нас были. - рассказывала баба Маша, внуку в самом начале девяностых, тогда еще нищему студенту первокурснику, пока смутно представлявшему, что такое большое хозяйство, семейный бизнес и частная собственность. Не та, частная собственность, что украли, или на откатах и распилах сколотили, а та, что заработали, острым умом и саленным потом, приумножили от отца к сыну, когда подряд несколько поколений в достатке живут, на чужое не зарятся, своим гордятся, знают цену труду и успеху.
- Каждая лошадка, внучёк – это как «мерседес» сегодня. Вот и прикинь, как мы жили. А главное, как бы мы сейчас жили, если бы не комуняки.
В то время Егор ел раз в день и по пять остановок ходил пешком до университета, а после лекций еще пять обратно. На автобус просто денег не было, вот и тренировал ноги, сердце и легкие и в дождь, и в мороз. Ох, и зла бывала сибирская зима. В семь утра, перед рассветом, мороз достигал своего пика, а он, потомок богатых донских казаков, в заношенной старой куртке, в худых ботинках, бежал в университет, по полупустым улицам с заиндевевшими домами и деревьями. Именно бежал, потому что идти пешком, было совсем не выносимо, холод пронизывал до костей… С утра только голый чай, поэтому быстро уставал, в перепонках стучит, сердце заходится, вечно голодный, поэтому сил как в пустой батарейке, но бежать надо. Так и пробегал Егор несколько зим, тренируя не только ноги, но и волю. Круто завернулась в девяностых его жизнь, да и не только его. Отчаянье, безнадега, нищета…
 Про «мерседесы» баба Маша пример привела более чем наглядный. Можно даже сказать сногсшибательный. В голове Егора - это не укладывалось. По его меркам богатые люди имели «мерседес». Очень богатые два. А тут Двадцать!
Гордился Егоров прадед Андрей Ябров своими конями, работники у него были, за лошадей своих с них как за детей спрашивал, на всю округу его кони известны были, да вот такая злая ирония, они-то его в сырую землю и свели.
В девятнадцатом году, когда после революции с Германского фронта Егоровские  деды, те самые Ябровские зятья, кавалеры «Георгиевских крестов» и наград царских, в свою станицу вернулись, посчастливилось всем четверым с Первой мировой живыми прийти, к земле, к женам, к ребятишкам, думали они жить как прежде, пахать, сеять, скот да коней разводить, детей воспитывать, жен баловать, и все вроде стало образовываться, как однажды прискакали казаки, те, что за красных были, голытьба с Нижнего Дона в папахах с красными околышами и начали под уздцы Орловцев со двора выводить, на нужды революции и трудового народа.
Прадед Егора был не робкого десятка, тот еще рубака и защитник Отечества. Вышел на крыльцо с винтовкой наперевес, шмальнул в воздух и приказал коней вернуть в конюшни.
Красные всех мужиков в семье собрали и расстреляли у ворот. Коней забрали, а женщин с детьми грудными да малыми сослали в Сибирь. Так Егорова бабка, маленькая казачка, в возрасте шести лет попала в Новосибирск, где ее приютили и вырастили чужие люди. Матери её и другим сестрам повезло меньше. Все они сидели, кто-то умер в лагерях от холода, болезней и голода, а кого-то расстреляли, как кулаков и врагов народа. Судьба детей их, Егоровых теток и дядьев, неизвестна, но скорее всего, тоже была незавидна. Вот так взяла советская власть и истребила под корень целую семью трудяг, хлебопашцев и настоящих хозяев, знавших цену труду, слову, порядку и достатку.
- А сколько таких семей было? – негодовал Егор, когда подрос, оперился и кое-что в жизни начал понимать, - Сколько разорили, обобрали и поубивали. Всех лучших и самых усердных работяг коммунисты изничтожили, а теперь мы удивляемся, что в нашей стране ни у кого нет уважения ни к личности, ни к частной собственности, если их конечно с автоматами не охраняют, ни к своему, ни к чужому труду.
 Егор закончил исторический факультет. Диплом естественно писал о истории Земли Войска Донского. И как историк, он прекрасно понимал, что ни одно поколение должно пожить в России при капитализме и смениться, чтобы люди хоть что-то научились зарабатывать своими мозгами, руками и свою энергию превращать в деньги. Чтобы появились крепкие семьи, не те, что разворовывали страну в девяностые, пилили бюджеты и живут в Ницце, а те, что с нуля  заработали и приумножили. Только тогда появится уважение к чужому успеху, потому что оценить его и искренне восхититься им, можно только побывав в этой шкуре, шкуре созидателя и хозяина.
Егор как-то у бабушки спросил, - А могли девку из богатой семьи, выдать замуж за бедного казака? По любви, например. Вот, если б не революция, тебя отец мог отдать за парня из небогатой семьи?
- Нет конечно, - она даже руками всплеснула, - Если они бедные, значит ленивые, ничего делать не хотят. Кто свое дитё таким отдаст?
Егор прямо восхитился. Бедные, значит ленивые! Как все просто. Никакого тебе невезения, никаких тебе «Кто виноват?» и «Что делать?», нет объективных причин жить в нищете. Хочешь, делай. Работай до седьмого пота и всё будет!
После войны бабушка Егора вышла замуж, родила четверых детей, жизнь у них сложилась по-разному, но у всех были одни и те же важные черты Ябровской породы, все упирались и хорошо учились. Все жили крепко: с дачами, «Жигулями» и «Волгами», с должностями, постами, званиями и научными степенями, поездками в Сочи, Крым и Болгарию, а главное, все были на хорошем счету на работе, ценились как люди, и как специалисты.
- Видимо гены, - думал Егор, - Может, и бабушкино воспитание. Хотя, маловероятно, что она, маленькая казачка, могла помнить или успела впитать в шесть лет уклад семьи, отношение к труду, к инструменту, утвари и хозяйству – всё, всегда должно быть в порядке, почищено, починено и на месте. К деньгам - они должны множиться, а не спускаться. К достатку – это не манна небесная, он заработан в саленном поту. Уважение к мужчине, к кормильцу, первый и лучший кусок за столом, всегда ему, на его плечах и мозгах весь род держится…
Когда Егор, еще был маленьким, лет пяти, не больше, мудрая бабка уже тогда видела в нем казачью породу и хватку. А потому, гуляя с ним на даче, по деревенским улицам, она ему нет-нет да скажет: «Вот видишь, дед Илья, какую баню поставил. Аккуратненькая, на загляденье всей деревне. Смотри, как бревна подогнал и проконопатил, венцы сложены как бетонная стена, сто лет стоять будет». Или, возьмет, да слегка построжиться, «Вот ты тапки у кровати ровно поставить не можешь, а папка твой, когда был маленький, всегда свою обувь аккуратно ставил, и одежку развешивал, как положено. Вон у него и сейчас и в гараже, и на даче, и на работе, и дома во всем порядок, так, что ты милок давай тоже смолоду к порядку привыкай». Бывало, совсем удивительные вещи от неё слышал в детстве Егор, «У соседа нашего, дяди Гриши, жена Наталья и хороша собой, и грядочки у неё все по струночке, ни травинки, ни былинки лишней, вот такую внучек в жены брать надо, здоровую, работящую, статную, с титьками, как у Наташки, чтоб опорой и помощником тебе была, а не обузой и гирей на шее», или, «Посмотри, мать твоя, Анна, квартиру и дачу в какой чистоте содержит. Это внучёк великий труд, так, что уважай мамку, поиграл, игрушки разбросал, а теперь собирай. Чужой труд, милок, надо уважать».  Егор конечно тогда толком не понимал, к чему всё это его старая бабка казачка говорит, но потом, когда пришло время, все это стало родным и понятным.
- …Значит, все-таки гены, - с удовольствием констатировал сам себе Егор.
А вот отца Егора, бабка воспитывала по-другому. На присказки, наблюдения и разжёвывание времени у неё не было. Дед Егора, муж её, или на производстве две нормы давал, или пил с загулами и драками. Его в тюрьму не сажали только потому, что у него четверо детей было и руки золотые. Когда не пил, редкий был мастер, в общем, обычный непутевый русский мужик, бабке он был не помощник, а на ней были дом, хозяйство и те самые четверо детей, где отец Егора был старшим, то есть и за няньку, и за помощника и за мужика в доме. А ведь и бабка тоже на работу ходила. Раньше все работали.
Отец, Егору ни раз рассказывал, как уходя утром, мать его будила и вручала листок, где было написано минимум четырнадцать-пятнадцать пунктов, что сделать за день по хозяйству: воды натаскать, дров принести, малышей накормить, огород полить, поросятам травы дать, смородину собрать, молоко соседям отнести, в магазине очередь занять… а он сам-то, был ещё ребенок, но выбора не было, надо было все сделать точно и аккуратно, иначе после работы бабка запросто могла взять даже не ремень, а биту от городков и научить расторопности. У неё тоже выбора не было. Надо было семью поднимать. Поэтому Егорова отца никто не учил трудолюбию, аккуратности, вниманию и концентрации. Всё это было выстрадано. Он не мог сделать плохо, а потом переделать. У него просто не было на это времени. Список был такой длинный, а день такой короткий. Вот и Егору он говорил, - Прежде, чем, что-то делать, всегда хорошо подумай. И если уж что-то делать, то делай это лучше всех. Распорядится судьба быть дворником, то бери метлу и мети лучше всех, только так есть шанс вылезти и чего-то добиться в жизни. Мозги, усердие и трудолюбие. Другого пути нет.
Бабкина казачья кровь в отце говорила всегда и громко. От природы сильный, статный, выносливый, точный и аккуратный, упертый и несгибаемый, за словом в карман никогда не лез и промахов никому не прощал.
Например, копаясь в гараже в двигателе отцовской копейки, а «Жигули», как известно тот еще конструктор был, Егор случайно, уронил гаечный ключ, и он насквозь пролетал капот и падал на пол. Еще ключ не звякнул об кафель, а Егор уже отпрыгивал от машины, потому что в голову прямиком летел отцовский кулак.
- У тебя что, в руках мухи е…утся? – прикрикивал он, - Живо поднимай, - уже спокойней говорил отец, и они, как ни в чем не бывало, продолжали работать.
Однажды Егор не увернулся. Не успел, и получил кулаком в лоб. Отца аж перекосило. Егор думал, в лице отец изменился от того, что, дескать, перегнул. Не стоит так жёстко обращаться с десятилетним мальчиком, который по собственному желанию предложил помощь и, сопя от усердия, откручивал клеммы с аккумулятора маленьким ключиком на десять. Отец выдержал паузу и засадил Егору еще раз. Он вмиг понял, что глаза отца выражали не сожаление, а самую натуральную ярость. Перекосило его от злости.
- Ты что, не работать толково, не увернуться? Настолько никчемный? – еле сдерживая маты спросил отец почти побелевшими губами.
Крутоват был у Егора батя, но его такое суровое отношение к жизни и к людям приносило колоссальные результаты. Егор это видел и пользовался его достижениями каждый день, каждый час, каждую минуту. Семья богато жила, в доме всё было, отец был известным и уважаемым человеком, и детство у Егора  без преувеличения было золотое. Отец для него создал такие условия, что он мог стать хоть академиком, хоть Олимпийским чемпионом. С ним занимались лучшие тренеры, лучшие преподаватели и педагоги, он ходил в лучшую школу в городе. При всей суровости, Егор всегда чувствовал заботу отца.
 Когда у них дома по какому-нибудь поводу было застолье, отец всегда отчитывал своих друзей, которые не занимались детьми и пускали дела семейные на самотек. Особенно тех, у кого были сыновья.
- Да вы что, хлопцы, - говорил он, - Это девочек можно на маму оставить, платочки, чулочки, главное, чтобы дочки были здоровы и счастливы, а с парнем так не пройдет. Сын должен дальше тебя пойти, добиться большего, ошибок твоих не повторить, поэтому пацаном надо заниматься, как только ходить начал.
И на самом деле, отец с Егором два раза в день за руку, медленными шажками проходил по два-три километра, когда погода позволяла. Егору еще двух лет не было, он ходить-то толком еще не мог, а отец мужественно терпел. Их прогулки порой занимали по два часа. Бабушка и мама естественно этого не одобряли, но он знал, что делал, - Парень спортом будет заниматься, поэтому не лезьте ни в свое дело.
Егор ни раз слышал, как отец, своим нерадивым друзьям, рассказывал про братьев Кеннеди: «Батя их, - всегда одинаково начинал он, - был бутлегер. Говоря проще, бандит, который поднялся и разбогател на сухом законе в Америке, однако детям он дал блестящее образование. Его сыновья учились в лучших школах, колледжах и университетах Америки и он лично следил за их успеваемостью, ну и спрашивал за промашки со всей строгостью бандита. Как результат, один сын стал Президентом Соединенных Штатов, второй, генеральным прокурором все тех же Соединенных Штатов»…
Вот и из Егора отец растил человека.
- Главное, - говорил он, - Чтобы ты не потерялся в жизни, если не дай Бог, со мной что случиться. Ты должен выгрести и всего добиться. Сам.
Отец Егора был человеком незаурядным, с большими способностями и возможно чувствовал, а может и предвидел, что такой расклад возможен. Егор еще был совсем пацаном, а отец заболел и умер. Он всю жизнь ломил за двоих, на износ, вот здоровья и хватило только на полжизни. Какое-то время семья еще была на плаву, благо был запас, а потом пришлось продавать машину, гараж, дачу… Было тяжело, но терпимо.
Всё кончилось, когда рухнул Советский Союз. Вмести с ним рухнула плановая экономика, и семья Егора вместе со всей страной погрузилась в нищету и мрак. Этот период жизни Егор всегда вспоминал с неохотой. Растерянность, неуверенность, страх и гнетущее ощущение, что это еще не всё, ещё не дно, будет еще хуже. Благо этот ужас продлился, относительно, недолго. Егор выкарабкался и вытащил всю семью. Гены великая вещь! Ну и конечно, все то, что было заложено и привито бабкой и отцом. Девяностые всем, кто не испугался, дали колоссальные возможности и в этой игре Егор не потерялся. Он много работал. Верил в себя и в успех даже тогда, когда ничего не получалось. Всё за что брался, старался, как учил отец, делать лучше всех. В любой работе, даже когда был сторожем, не пропускал никаких мелочей и деталей, всегда был собран и внимателен, был неутомим и несгибаем, в любой ситуации рассчитывал только на себя. В двадцать пять, Егор завел свое дело, а к тридцати годам, заработал-таки свой первый миллион долларов.
 Бизнес рос. Егор перевез всю семью в Петербург, купил большой дом с огромным куском земли. Мог и шикарную квартиру в центре, но хотелось пожить с высокими потолками, большим количеством комнат, кошками, собаками, своей бильярдной и спортзалом, хотел почувствовать себя хозяином и крепким мужиком.
 - Вот бы мой прадед Андрей оценил и порадовался бы за меня, - думал Егор, - И отец порадовался бы, и бабка. Жаль, что они не дожили. В доме места бы всем хватило.
 Двух десятков коней у Егора, конечно, не было, но три машины под навесом стояли и если бы кто-то пришел и начал со двора выгонять его тачки, он бы точно также как его прадед вышел бы со стволом наперевес и защитил бы свою собственность, потому что он её не украл, и, ни в карты выиграл, а заработал мозгами, трудом и потом.
Только по-настоящему став хозяином и собственником, уже не как историк, в теории, а по самой, что ни на есть правде,  только когда оброс мясом, жиром и мехом,  только тогда Егор понял, что на самом деле творилось в России и произошло с его прадедом в те лихие годы…
Дружеские встречи, а в Питер и Москву, так или иначе, переехало не мало университетских друзей Егора, веселые и не очень пьянки с сокурсниками по истфаку в барах и ресторанах северной столицы, не раз заканчивались спором, когда за столом речь заходила о революции в России и начале двадцатого века. Оппоненты Егора, как истинные историки, живущие вне времени, без эмоций, опираясь только на факты, утверждали, что коммунисты за двадцать лет, к тридцать седьмому году из отсталой аграрной страны сделали промышленного гиганта. Однокашники с умным видом приводили цифры, проценты, статистику, сыпали датами и именами, а Егор каждый раз, уже ни как историк, а как бизнесмен, с эмоциями, временами даже переходя на мат, чтобы более доходчиво подчеркнуть свою мысль, объяснял какой ценой это все далось народу, обычным людям: раскулачивание, грабежи, расстрелы, тюрьмы и лагеря.
- Да вы только представьте, да врубитесь вы, что это не учебник, а это происходит с вами, с вашей семьей, - Егор был очень убедителен, когда хотел, - Представьте, что это в ваш дом или квартиру придут и заберут все, что захотят. А если вы, хоть слово возразите, поставят к стенке и расстреляют, как врагов трудового народа.
 Он знал, что говорил, но этот и подобные аргументы, были слабые доводы, для людей, которые в своей жизни ничего никогда не имели, а большинство его сокурсников так и остались нищими студентами, просто стали постарше.
 Спор как обычно ничем не заканчивался, все оставались при своем мнении, пили мировую, а Егор в очередной раз про себя с сожалением отмечал:
- Такая вот у нас не простая история и тяжелая наследственность.
Все счета в ресторанах и барах за одногрупников и однокурсников оплачивал Егор. Ему это было не трудно, более того, он всегда был рад встретиться с друзьями юности, но его удивляла бесхребетность и местами даже никчемность ребят, которые в универе вмести с ним мечтали свернуть горы, разбогатеть, объехать весь мир, писать книги о своих путешествиях, раскопках, новых идеях, которые перевернут классическую историю как науку… Егор тоже не стал великим и знаменитым историком, но он вылез, выкарабкался, а ребята так и смирились с безнадегой. Для большинства переезд из Сибири в одну из столиц, стал главным достижением в жизни, поэтому у них всегда разнились мнения, на счет частной собственности, капитала и его месте в истории.
Однажды Егор, за очередным подобным застольем со своими универовскими корешами, рассказал историю про своего сантехника. Егор в неё вложил весь пыл своего красноречия, но в очередной раз остался не понят. Видимо слишком стало разниться его мировоззрение со взглядами на жизнь друзей нищей юности. А история была на самом деле не рядовая.
Когда Егор купил дом, по наследству от прежнего хозяина ему достались все специалисты, которые дом обслуживали раньше. Садовник, дворник, электрик, плотник и сантехник. Когда что-то надо было сделать, подремонтировать, подстричь, подтехничить, убрать или вывезти, он звонил, приезжал человек и все проблемы решались мгновенно, только плати наличные. Никаких  тебе «ЖЕКов»,  никаких задержек и проволочек, все четко и конкретно.
 Все специалисты, кроме сантехника были жителями того же поселка, где Егор купил дом. По сути, это были соседи Егора. Редкий коттедж обходился без ремонта с их участием и для них, это давно перестало быть халтурками и подработками, а стало основным бизнесом. Поэтому свои дела они вели очень аккуратно и внимательно, ибо поселок маленький, жители его друг друга знали, и репутация в такой ситуации самое главное. Если ты один, два раза где-то, что-то у кого-то сделал плохо или не так, как договаривались, то об этом очень быстро узнают все и тебя больше никуда не пригласят. Карьеру на этом можно будет считать завершенной. Опоздал, забухал, не сделал, никаких нравоучений, просто лишился куска хлеба. Жестоко, но справедливо.
Накануне покупки, в один из дней, Егор встречался в доме с первым хозяином. Владимир, человек который его построил и со своей семьей счастливо в нем жил восемь лет, познакомил Егора с сантехником.
- Он и котельную переоборудует, и за новым котлом будет смотреть, - сообщил Владимир.
 Раньше дом отапливался соляркой, а недавно в поселок провели газ. Был сделан проект, куплено все необходимое для замены, осталось только установить и запустить.
- Тойво,- представился  специалист.
Егор слегка вскинул брови.
- Он финн, - пояснил Владимир, заметив его удивление.
 Так вот. Сантехник Егора был финн.
Когда Владимир строил дом, Тойво делал в нем всю инженерию: отопление, водоснабжение, вентиляцию и все прочее. Дом он знал, как свои пять пальцев, поэтому Владимир Егору посоветовал оставить его для обслуживания всех инженерных коммуникаций.
- Он, конечно, дороговат, но свое дело знает отлично. Более аккуратного и толкового работника я не видел.
Владимир входил в десятку крупных бизнесменов Петербурга, поэтому если уж он так говорил о наемном специалисте, значит, так оно и было.
Тойво не был похож на финна. Скорее на обычного светловолосого русского мужика, среднего роста, с крепкой коренастой фигурой,  лет пятидесяти. Ему запросто пошло бы имя Иван или Сергей. Когда они познакомились поближе, Егор ему об этом сказал.
- Не сильно ошибся,- улыбнулся Тойво,- моего отца звали Иваном, а меня зовут Тойво Иванович.
- Необычное отчество для скандинава, - пошутил Егор.
У России с Финляндией на протяжении незначительной финской истории, незначительной в сравнении с Российской, было много общих больших и маленьких историй. Об этом Егор мог прочитать небольшую лекцию, что он и сделал, когда они с Тойво разговорились, готовясь к монтажу нового оборудования в котельной.
Во, первых Финляндия как государство была образована не без помощи России.
Из под влияния шведов финны вышли на русских штыках. А самостоятельным государством страна тысячи озер стала  благодаря Ленину.  Более того, за то, что финны позволяли и помогали на своей территории прятаться и скрываться от третьего отделения царской охранки социалистам и террористам, а впоследствии революционерам, Владимир Ильич финнам дал еще и землицы, урезав от бывшей Российской Империи. Правда Сталин ее потом забрал назад в ходе белофинской войны, на которой, кстати, воевал Егоров дед по отцу и был так изранен, что не смог пойти на фронт в Великую Отечественную. Зато дед по матери почти дошел до Берлина.
Егор тоже воевал.  Как и девяностые годы своей нищей юности, так и армию, и свою службу на Кавказе, Егор не любил вспоминать. Слишком много горя и крови ему пришлось там увидеть, и через многие лишения и страдания «посчастливилось» пройти. Но поддавшись магии истории, пересечению судеб людей и даже государств, он поделился с Тойво одним своим наблюдением.
  Срочную Егор служил в спецназе. Полгода провёл в учебке, дважды был в командировках в Чечне, штурмовал Грозный, был ранен. Немало пришлось Егору хлебнуть и вынести в той войне, ни один год прошел после дембеля, прежде, чем он потихоньку начал забывать все ужасы Чечни…
 В 1996 году, во второй командировке, находясь неподалеку от Аргунского ущелья, одной темной морозной ночью, Егор как-то сделал для себя неожиданное открытие:
- Мой прадед Андрей Ябров получил Георгия на Балканах в Русско-Турецкую. Дядья и братья прадеда, тоже Ябровы, а так же Сорокины, Ковалевы, Мирошниковы, Полтиновы, ходили в атаманах и тоже  геройски служили Отечеству.  Прадедовы зятья, то есть мои деды, безвинно расстрелянные красными, с германского фронта Первой мировой все четверо пришли в Георгиевских крестах. Дед Петр воевал в белофинскую, об окончании войны узнал по пояс в снегу прямо на поле боя. Второй дед, тоже Петр, закончил Великую Отечественную 16 апреля 1945го. Он  был тяжело ранен и совсем чуть-чуть не дошел до Берлина, а начинал, мамин отец дед Петя, войну прямо с парада на Красной площади в ноябре 1941 года, когда сибирские части парадными коробками миновав Кремль, прямо с парада, прямиком шли на передок на оборону Москвы. Всю войну геройски прошел мой  дед от Ленинградского шоссе на севере Москвы, почти до стен Берлина. Младший брат отца дядя Миша воевал в Афгане, я всё детство слышал от него Баграм, Кандагар, Саланг и леденящие душу истории о погибших друзьях, о жестоких моджахедах, которые на горных серпантинах жгли и расстреливали целые колонны, достреливая пацанов и не оставляя никого в живых, о боевых выходах и ночных рейдах по афганским горам и кишлакам, когда все шли и мечтали увидеть хотя бы еще один рассвет… Дядю Лешу долго не отпускала война… Я вот теперь любуюсь красотами седых и снежных Кавказских гор… Что ж это, планида такая или неотвратимость судьбы, воевать всем в чьих жилах течет казачья кровь!?
Тойво задумался. Но как истинный скандинав, сдержанно промолчал. Потом все-таки добавил:
- Это не потому, что ты из казаков. Просто Россия всегда много воевала. Русских много, а финнов мало. Мы предпочитаем не воевать.
У Егора аж под сердцем кольнуло. Он вспомнил Чечню, вспомнил пацанов из своего призыва, которым не суждено было увидеть свою девятнадцатую весну, которые так и остались навечно молодыми в тех замерзших и снежных ледяных горах, будь они прокляты, вспомнил, как несколько лет после Чечни терзался, зачем нужна была эта война, почему всё было так бестолково, так по-глупому, зачем нужно было столько крови, зачем нужно было столько людей размолотить, ведь гибли целыми взводами, ротами и даже батальонами? Кому нужно было, чтобы одни россияне убивали других россиян, пусть и другой нации и другой веры? Неужели нельзя было договориться, неужели нельзя было всего этого не допустить? Один штурм Грозного чего стоил, в городе не осталось ни одного целого здания, ни одного целого и живого дерева, всё было разрушено, сожжено, поломано и посечено осколками и пулями. Город превратился в руины, а для тысячи пацанов Грозный стал одной братской могилой. Кому всё это нужно было?.. Зачем это нужно было?.. А финн все доходчиво объяснил – просто русских много…
  Вот и в революцию, и в гражданскую, одни русские, убивали других. Время идет, а история не меняется. Человеческая жизнь в России никогда ничего не стоила.
Он опять вспомнил, ту морозную ночь под Аргуном, яркие, крупные, просто огромные звезды, которые в прозрачном морозном воздухе на чёрном небе висели так низко, что казалось, будто до них можно дотянуться рукой, вспомнил, как до этой же самой мысли, что в России человеческой жизни цена всегда была гнутая копейка, он додумался, но по-другому. Просто тогда он думал  только о казачестве, а сейчас финн навел его на мысль, что эта трагедия куда ужасней была и есть в истории русского народа. Коммунисты за годы советской власти извели ведь не только казачество, они ведь погубили великое множество умнейших и блестящих людей того времени, всю соль земли русской…
 Тогда в Чечне, находясь, вторые сутки в засаде и сжимая, покрывшийся инеем холодный автомат, до немоты в пальцах, чтобы не уснуть, он думал о том, что не нужно иметь университетский диплом историка, чтобы понимать, что казачество советской властью было истреблено, выхолощено и погублено под корень. Даже когда в его присутствии кто-нибудь нынешних казаков называл ряжеными, Егор даже не обижался. Этого уже никогда не возродить и не восстановить. Этого уже никогда не вернуть. Целый класс уникальных людей, беспощадных воинов и великих тружеников коммунисты свели в сырую землю.
- К тому же, что такое казачество, - продолжал про себя Егор, ежась от холода и думая, чтобы ни в коем случае ни рожком, ни цевьем автомата не задеть и не чиркнуть по ледяным камням, и не звякнуть железками на ремне «калаша», - Это, прежде всего уклад жизни, дух и отношение ко всему, то есть мировоззрение. Этому не научить и не привить. Это должно быть в крови, как у моей бабки было, как у отца. Во мне это есть, - с гордостью думал Егор. Но чувство гордости быстро проходило, потому что Егор как историк знал, как всё обстоит. Его этому учили пять лет. Он знал, что в его стране, за семьдесят лет советской власти и без того не у самого развитого народа было напрочь отбито чувство уважения и к частной собственности и к личности. Собственности ни у кого не было, а чужая жизнь в России всегда была пустым звуком, кто у нас не воевал или не седел? Разве есть в России такая семья?
Глядя на то, как методично и толково Тойво управляется с котлом, все по делу, ни одного лишнего движения, спокойно, солидно, Егор вспомнил свой диплом, где он на примере все тех же казаков, по полочкам раскладывал все нынешние социальные и экономические проблемы современной России, которые начались не сто и даже не двести лет назад.  Вкратце, там все выглядело так: в Европе все буржуазные революции происходили в шестнадцатых-семнадцатых веках, а в царской России только в конце девятнадцатого века отменили крепостное право, а по сути, рабство. Не успел умереть последний раб, как к власти пришли коммунисты, с плановой экономикой, которая совершенно не стимулировала людей к развитию. И запойный алкоголик, и квалифицированный рабочий, на заводе получали одинаковую зарплату. А к этому добавьте еще советский аскетичный образ жизни, который воспевался и навязывался. Навязывалась нищета! Государство давало убогие квартиры, машину купить было невозможно. Хороших товаров в магазинах не было. К чему советским людям, потомкам освобожденных из рабства крестьян, было стремиться. К какому благополучию? К какой собственности? Откуда могло взяться чувство хозяина? Кто их мог этому научить? Тех, кто могли, так или иначе, истребили: революция, ГУЛАГ, войны…
  В 1991 году советская власть рухнула. Начались рыночные отношения, это Егор уже отчетливо помнил, появились первые бизнесмены, хозяева, собственники. Народилось первое поколение людей, которые начали стремиться к накоплению капиталов, стремиться к комфорту и успеху. Но и тут все было не как у добрых людей.
У России ужасная генетика. Всех блестящих людей извели, поэтому мы, потомки крепостных, которым вывернули мозги учениями Маркса и Ленина, мы, дети и внуки ни к чему не стремящихся заводских алкашей, и рынок начали осваивать варварски. В девяностые убивали среди бела дня, отнимали фирмы и заводы, рэкет, беспредел, разгул преступности…В глазах всего цивилизованного мира, мы сейчас находимся примерно все в тех же шестнадцатых-семнадцатых веках. У нас недавно произошла буржуазная революция, в конце двадцатого века, а в Европе триста лет назад. Там уже сменились несколько поколений, которые созидают, создают и передают от отца к сыну кто большой, кто малый бизнес, сохраняя и приумножая его. В Европе и в Америке есть устойчивое выражение – old-money, дословно: старые деньги. С английского «old-money»  переводиться, как владеющий унаследованным состоянием в течение нескольких поколений. Именно эти old-money family, богатые семьи в нескольких поколениях, пользуются особым уважением. Ни потому что они богаты. Есть люди и семьи с куда большими деньгами. История знает много сказочных состояний, впрочем, история знает и множество примеров, когда эти гигантские деньги проматывались и спускались, и именно поэтому, семьи, чье богатство и влияние длиться уже по двести и триста лет, так уважаемы.
В дипломе Егор привел один небольшой, но очень значимый пример. В Италии во Флоренции, со времен Петра Первого по наши дни сохранилось семьдесят процентов семей, которые на протяжении трех веков являются крупнейшими налогоплательщиками Италии. На протяжении трехсот с лишним лет эти семьи и их бизнес процветают и отчисляют деньги в казну. А в России политологи мечтают, чтобы страна хоть когда-нибудь сто лет пожила без войн, дефолтов и потрясений. Экономисты так же говорят, что Русское экономическое чудо возможно, но после первых ста лет стабильности.
Этому был посвящен диплом Егора. Работа вызвал массу критики. Диплом был прекрасно написал и оформлен по всем канонам, соблюдая необходимые университетские требования.
- Проделана большая работа, материал интересно изложен, но мы не можем вам поставить пятерку, - вынес вердикт председатель комиссии на защите, - Нужно любить свою страну и её историю. Критиковать, много ума не надо.
- Это не критика, это анализ, - занозился Егор.
- И, тем не менее, четверка.
Егор не стал упорствовать. Из-за косности и зашоренности взглядов комиссия не захотела разглядеть в работе Егора попытку разобраться, что же с нами происходит, и куда мы идем, а главное с кем.
 Позже, Егор не раз вспоминал диплом, особенно, когда завел свой бизнес. Он столкнулся с невиданной, невероятной вещью. Он готов был платить хорошие деньги, а нормальных работников было не найти. Опоздать, бросить недоделанное, что-то перепутать, не сдержать слово, не выполнить план, не явиться на работу, было как само собой разумеющееся. Егор был в шоке! Такого разочарования в людях он не испытывал никогда.
- Бабка бы моя, или батя, поубивали бы таких работничков, - с горечью думал он, хотя сам все прекрасно понимал, - Откуда им взяться, нормальным людям, читайте историю Егор Николаевич, - сам себе под нос говорил Егор.
 Ответственных и квалифицированных людей он со временем набрал, и бизнес поднял, но каких это стоило сил.
- Мне бы тогда таких как этот финн, - думал про себя Егор, - Сколько времени было потеряно, какие дела можно было прекрасные вершить.
Тем временем, Тойво закончил подготовительный этап и занялся непосредственной установкой котла. Егор, как нормальный хозяин вызвался помогать, чтобы все было под контролем. И тут Тойво Егора просто потряс.
Для установки котла, в стенках котельной пришлось сделать несколько отверстий. При сверлении пыль от кафельной плитки, штукатурки и кирпича  разлетается и оседает тонким слоем повсюду. Ее потом можно годами вымывать и вычищать. Зная это, Тойво одной рукой сверлил, а другой держал маленький портативный пылесос, который засасывал пыль и мелкие осколки. Финн специально! привез с собой маленький пылесос, чтобы в котельной не было пыли и грязи. Помимо этого он привез целый ворох тряпок.
 -Тойво, а тряпки-то зачем? - поинтересовался Егор, когда финн закончил и собирал свой инструмент.
  - В системе могла остаться солярка, - объяснил он, - Если бы вдруг пролилась, я бы сразу вытер, а то она очень долго выветривается. Был бы запах, твоим домашним было бы неприятно и некомфортно.
Егор был в шоке! Он не знал сантехников, которые заранее обдумывают свой производственный план и заботятся о клиенте так, чтобы после его ухода хозяевам ничего не пришлось убирать!
 С другой стороны, Тойво был дорогой специалист. Его визит стоил 100 евро, только за то, что он приехал. То, что он сделал, тарифицировалось отдельно и тоже не дешево.
- Пусть так, - анализировал Егор, когда вся работа была закончена, - Пусть дорого, зато с качеством и с гарантиями. Это лучше чем алкаши за три копейки.
Помимо того, что Тойво был дорогой сантехник, на его услуги всегда была очередь. Чтобы его пригласить, иногда нужно было ждать два, а то и три дня. Но Егора это устраивало, ибо лучше него никого нет и свой дом, Егор мог доверить только такому человеку.
 Тойво был настоящий европеец. Хозяин своего маленького бизнеса. Егору очень нравилось, что он ни разу не опоздал, всегда был опрятен. У него с собой всегда был нужный инструмент, любую работу он выполняет блестяще.
- И ведь это не очередная интеллигентская попытка превознести все европейское и покритиковать наше, - заканчивал Егор историю, на встрече с однокашниками, - Еще Петром Первым нам было внушено уважение и восхищение перед всеми заморскими проходимцами, в то время как у нас и тогда и сейчас были и есть прекрасные мастера и специалисты. Тойво, это рубеж, к которому нам надо стремиться и рубеж, который однажды у нас уже был.
 История про финского сантехника собравшихся за столом не впечатлила.
- Ну и что, здесь такого. Человек приехал, хорошо сделал свою работу, ты ему заплатил, он уехал. Что в этом такого? – сказал кто-то.
- Или история про то, что у тебя даже сантехник не простой, финн, видите ли, так мы давно знаем, что у богатых свои причуды…
- Ребята, да о чем вы!? – попытался достучаться Егор, - История о профессионализме. Да забавно, что он финн. Но главное, что он профессионал. Нам всем этого не хватает и к этому нужно стремиться, тогда и жить, может, будем по-другому.

Охота

Степкин отец был известен как спортсмен, рыбак, охотник, турист, заядлый автолюбитель и одновременно пьяница и бабник. С последними двумя характеристиками  были связаны не столько алкоголизм и распутство, сколько нелепые, смешные, на грани правды, истории. В целом Семенов-старший слыл хорошим инженером и добряком, и весь двор считал, что Степке повезло. Иметь  такого отца — для пацана, это просто счастье. От родителя Семенов-младший унаследовал факультет механики политехнического института и свойство попадать во всякие истории. Больше у Степки с отцом общих эпизодов в биографии не предвиделось. Особенно Семенов-старший горевал оттого, что сыну не смог внушить любовь к природе, спорту и охоте. Все усугублялось еще тем, что с детства Степка до глубокой ночи зачитывался книжками, с отличием и красным дипломом закончил музыкальную школу, а на предмет охоты безапелляционно говорил отцу: «Ну что мне сделали эти птички и зайчики? Пусть они живут и летают». После подобных заявлений Семенов старший сокрушался: «Степка!? Ну как ты жить - то дальше собрался!?». Но нужно отдать должное терпеливому родителю, что сокрушался он без истерик. Хоть Степка и косил под ботаника, парень он был что надо, и Семенов предполагал, что то, как живет и какие задачи перед собой ставит сын, — это тоже вариант. Он не давил, но все же считал, что походы за грибами, охота и рыбалка не помешали бы. Мать Степки на все эти идеологические стычки своих мужиков смотрела философски, дескать время рассудит - кто прав. И время рассудило. Однажды вечером сын пришел домой и с порога поверг всю семью в изумление.
— Я еду на охоту, — стесняясь своей решительности, выпалил Степка.
— А я думала, чем омрачится столь прекрасный день?..
Семенов-старший посмотрел на жену и не без гордости спросил: — Степан, ты не заболел ли?
 Степка вкратце поведал, что с первым снегом с двумя одногруппниками и еще одним пацаном с журфака они на поезде поедут в настоящую тайгу на зайцев.
— Там даже лоси водятся! — триумфально завершил он, решив пока опустить дальнейшие детали и подробности, так как восхищенный глава семьи мог повести себя неадекватно.
И действительно. Психическое состояние Семенова-старшего могло резко ухудшиться в любую секунду. Степкин отец сиял как медный таз и путался в мыслях, думая, с чего начать. Этого момента он ждал всю жизнь:
— Сынок, патронов возьми с дымным порохом, дробь пусть будет двойка, тройка и на всякий случай картечь... Хотя нет, картечь не нужна. Тебе нужен белый маскхалат, хорошие сапоги — болота в тайге еще не промерзнут, потом возьми побольше носков, обязательно спички, компас, нож ... бутылку водки я тебе дам... Так, что еще? Тебе срочно надо сделать охотничий билет и переоформить мое старенькое ружье. Затем, подобрать теплые вещи, можно еще взять валенки и на всякий случай несколько патронов с пулями...
— Пап. Ты меня, что, на войну собираешь? — перебил Степка взволнованного родителя. Семенов-старший прервался, но подумав сказал: — Ладно, ты прав. Не все сразу. Я тебе расскажу и покажу все по порядку. Время еще есть. Жаль, что ты раньше со мной не ездил...

* * *
Следующий месяц был посвящен систематическим сборам, инструкциям, и даже однажды Семеновы ездили за город. Степка учился стрелять из ружья. Преимущественно по бутылкам, которые самоотверженно подкидывал отец. На втором десятке патронов он начал в них попадать, и Семенов-старший не без гордости резюмировал:
— Моя кровь. Гены — великая вещь!
***
К поезду Семенов Степку отвез лично. Несмотря на все преграды, в пятницу ему удалось пораньше убежать с работы и вовремя подъехать к вокзалу.
— У меня, сынок, охотничье приключения начинались уже на стадии вокзала, — пошутил Семенов старший, вытаскивая ружья и рюкзак из машины.
 «У меня тоже», — подумал Степка, вспомнив, что дома оставил сумку с патронами, документами на ружье и деньги. Благо билеты покупал не он. «Съездил на охоту», — обреченно подумал он, но решил не портить торжественности момента и, взяв после теплого прощания с отцом вещи, поплелся к перрону.

* * *
После нескольких бутылок водки и третьего часа пути, под стук колес и гомон друзей, Степка расслабился и решил, что если ружьё без документов заберут, то так тому и быть. Значит, охота не для него, и прав он был, что не рвался в охотники и рыболовы. Об отце старался не думать. Конечно, он ужаснется, когда дома увидит сумку, но, может, не станет ее разбирать и не узнает, что Степка уехал без лицензии, разрешения на оружие и охотничьего билета. Так думал Семенов-младший, захмелев и засыпая под стук колес.

* * *
После пересадки на электричку Степка с друзьями добрался до деревни своего одногруппника. К Антону приехали поздно ночью, поели и легли спать. Выпивать больше не стали.
—  Вам завтра в лес, так что нечего, — сказал Антонов дед и отправил молодежь спать.
* * *
Утром встали все бодрые и возбужденные. Быстро поели и приступили к сборам. Через полчаса Антонов дед многозначительно осмотрел всех «охотников», ужаснулся, но в лес отпустил.
— Не перестреляйте там друг друга. Будьте предельно внимательны. На охоте должна быть во всем рациональная крестьянская простота. В лес зайдете, не полите там, а то все звери разбегутся, — были его последние слова, но внук, Степка и два Андрея их уже не услышали. Поскрипывая утренним снегом, они побежали в тайгу.
Степка был коренной сибиряк и всю жизнь прожил в Сибири, но в тайге ни разу не был. Когда только зашли в лес, Семенов-младший понял, что это морозное утро он запомнит на всю жизнь. Такой красоты он не видел никогда...

* * *
Через четыре часа безрезультатных поисков зайцев измотанный и уставший Степка взмолился повернуть домой. Антон, выросший в деревне и знавший лес как свои пять пальцев, предложил пройти еще пару километров и затем, сделав небольшую петлю, вернуться.
— Я к деду без зайцев не пойду,  — обрубил он, и они двинулись дальше.
Следующие два километра, как и предыдущие четыре часа, они видели море заячьих следов, но ни одного зайца.
— О! Степка, смотри, лосинные следы еще свежие. Недавно здесь был сохатый, снег только утром выпал. Надо будет деду рассказать, где следы видели, — сказал Антон, взглядом окидывая местность. Степка с интересом поразглядывал огромные следы и в шутку сказал:
— У меня, кстати, в сумке патроны с пулями были.
— Да не, Степ. Мы бы сохатого не взяли. У лосей плохое зрение, но очень хороший слух, а так, как вы по тайге идете, сохатый услышал бы за несколько километров. Если бы с нами дед пошел, то материл бы вас всю дорогу. На охоте так шуметь нельзя, — без зазнайства поведал Антон.
— Ну, давайте тогда хоть по пням и сучьям дробью постреляем, раз зайцев нет, а сохатый не по зубам, — предложил Степка.
— Нежелательно. Вдруг за этим лосем кто-нибудь идет, да и последних зайцев распугаем.
— Да бог с этими зайцами. Я зачем столько патронов на себе пёр, — возмутился один Андрей.
— Вот-вот, - поддержал его тезка.

* * *
По самым скромным Степкиным подсчетам, за час они расстреляли двести патронов. В лесу стояла такая канонада, что самые крутые фильмы про войну отдыхают. Настрелявшись и перекусив, с чувством выполненного долга они отправились домой.

* * *
— Стой, — внезапно сказал Антон.
Все остановились. Вдалеке в их сторону двигались два человека.
— Может, поглубже в лес уйдем, вдруг егеря или еще кто-нибудь? — предложил Антон. — Хотя нас четверо и все с ружьями... Ладно, идем дальше.

* * *
Степка шел впереди и, приблизившись к мужикам, поздоровался первый.
— Да пошел ты, — грубо оборвал его один. — Придавить вас тут, как котят, чтобы больше  не шастали...
— Слышь. Ты за языком следи и думай что говоришь, — оборвал его Антон и покрепче взял ружье.
 Мужик пристально посмотрел на ружье, на Антона и спросил:
— Ты Петровича внук, что ли?
— Ну и что дальше? — спросил Антон, не собираясь прощать грубость.
— А ты, паря, не борзей, — подключился второй. — Мы за лосем два дня уже ходим. Сегодня специально рано не пошли, чтобы по утреннему снегу, по его следам, его взять, а вы тут целую Чечню устроили.
— Ну кто знал, что вы по следу идете, — вступил в разговор Степка.
— Да какого хрена в лесу пальбу устраивать? Вам, что, парни, патронов не жалко? Я за зиму пять зарядов трачу и двух лосей беру, а вы целый час палили. Канонада по всей округе стояла. Вы приехали-уехали, а нам здесь жить. Этот лес — мой. Вы лося перепугали так, что теперь он или вообще уйдет, или на стреме все время будет. К нему теперь не подберешься. Я Петровичу еще приду, пожалуюсь.
— Жалуйся, — сказал Антон. — Этот лес такой же твой, как и мой. Браконьеры вроде тебя  здесь всего зверя выбили. За весь день ни одного зайца не увидели. Пойдемте, парни, домой, нечего с этими уродами разговаривать.
— Ах ты, сучёнок! — вспылил грубиян и рванул к Антону, но тот упёр ему в полушубок ствол и даже не двинулся.
— Все, мужики, хорош, — скрипя снегом, подбежал Степка и отвел ствол Антона. — Вы еще стрелять тут начните.
 Антон ухмыльнулся, подмигнул Степке и пошел в сторону деревни. Мужики поматерились, и пошли дальше своей дорогой. Больше выстрелов в лесу в этот день не было. На следующее утро Антон сводил друзей в лес в другую сторону от железной дороги, кроме заячьих следов они снова ничего не увидели и измотанные, но довольные, вернулись домой. Дед гостей встретил баней, а внука матом, за вчерашнюю пальбу.
— Антошка, твою мать, вы что как, дети малые. Стрелять надо в тире, — без злобы за самогоном после бани отчитывал внука дед. — Зверь же не дурак, не мудрено, что вы пустые пришли. А вот то, что Витьку с Васькой стеганули — это одобряю. Не мои б года, я бы еще  сам  бы им по перу выдернул. Прибежали сегодня утром, жаловаться  давай, так, мол, и так, а я говорю, ну ладно, я лосей бил, так я из нужды, чтоб мясо было, а они браконьерят, лосятину продадут и заливают шары, пока деньги есть. Как все пропьют, снова в тайгу за лосем. В лесу, как у себя дома. Хозяева хреновы.
— Ничего, дед. Пробьет и их час.
— Это точно. Ну, все. Давайте по крайней рюмке и спать. Завтра электричка рано. А до станции я вас не повезу, сами пойдете.

* * *
Сборы были недолгие. Электричка, затем поезд, и так же, как и приехали, под водку и уже охотничьи разговоры Степка с друзьями поехал домой. Засыпая, он подумал, что, надо же, дома не был всего три дня, а такое впечатление, что прошел месяц.

* * *
В город поезд прибыл в понедельник рано утром. Степка понесся домой, чтобы бросить вещи, смыть с себя всю грязь и рвануть в институт. Еще с улицы он заметил, что на кухне горит свет, предки были еще дома.

* * *
— О, сынок вернулся, — обрадовалась мама. — Как съездил?
Семенов-старший, не оборачиваясь, спросил:
— Ружье забрали?
— Нет,  не забрали.
— Это хорошо. Кого-нибудь подстрелили?
— Нет, только лосю жизнь спасли.
— Ну, естественно, ты же на охоту ездил, — попытался пошутить Семенов-старший. — Еще поедешь?
— ... Поеду, — немного подумав, сказал Степка, вспомнив запах пороха морозным утром и свежесть тайги.
— Ну и молодец, — обрадовался отец, решив не ругать сына за забытую сумку. Со всеми бывает.

Продолжение:

Другие рассказы автора на канале:

Авиационные рассказы:

ВМФ рассказы:

Юмор на канале: