Переход от одного столетия к другому — это всегда ревизия надежд и разочарований. В представленном тексте автор препарирует американскую историю XIX века через призму человеческой памяти и физического увядания. От войны с Мексикой до Гражданской бойни, от юношеской хандры до старческого брюзжания — перед нами панорама эпохи, которую хотят "выбросить в мусорное ведро", чтобы начать всё с чистого листа. Но можно ли войти в новый век с чистыми руками, если память настойчиво шепчет, что мир навсегда утратил свою первозданную сладость?
"Ну вот мы и дошли страница за страницей до великого рубежа, который известен как 1900 год. Очередная сотня лет пронеслась, перемолотая в муку, и все события приобрели определенную окраску, в зависимости от того, как их воспринимали и хотели видеть люди. И чем дальше они уходили в прошлое, тем ярче и значительнее казались. Некоторые мемуары утверждают, то было время, лучше которого мир не знал. Ах, старое доброе время, беззаботное, милое в своей простоте и безыскусности. Как будто тогда не они сами, а время было молодым и не ведающим страха. Старики, не надеющиеся перевалить через порог столетия, смотрели в будущее с неприязнью, так как в мире наступали перемены, и былое очарование уходило в небытие вместе с добродетелью. В разъедаемый ржавчиной мир вползала тревога, и куда подевались хорошие манеры, непринужденность и красота? Все пропало! Настоящие леди исчезли бесследно, да и верить слову джентльмена больше нельзя.
Наступило время застегнутых на все пуговицы ширинок, и мужское стремление к свободе выкипало, словно вода из чайника. Даже детские годы больше не приносят радости – не то что прежде, когда единственной заботой для ребенка был поиск подходящего камешка, не совсем круглого, но непременно плоского, обтекаемой формы. Такой легко завернуть в кусок кожи, отрезанной от старого башмака, и метнуть из рогатки. И куда только подевались все хорошие камешки, куда исчезли былое простодушие и бесхитростность?
Да и память у людей ослабла. А иначе почему ни за что не вспомнить пережитое чувство боли, радости или страсти, от которой перехватывает дыхание? Помнится только, что когда-то их испытывал. Пожилые мужчины смутно припоминают, как осторожно, словно доктора во время приема больных, щупали девочек, но они начисто забыли, да и не желают освежать в памяти едкий привкус душевного волнения, которое охватывает во время приступов юношеской хандры. И тогда падаешь лицом в молодые побеги овса и колотишь кулаками по земле, причитая сквозь рыдания: «О господи!» При виде подобного зрелища постаревшие мужчины обычно говорят: «С какой радости этот мальчишка валяется в траве? Так недолго и простудиться».
Увы, земляника утратила былую сладость, в любви нет прежней страстности, да и женские бедра уже не такие упругие!
Придя к такому выводу, некоторые мужчины успокаивались и с чувством выполненного долга ждали смерти, словно наседки, высиживающие в гнезде яйца.
Историю с неуемным рвением творят миллионы историков. Нужно выбираться из этого уродливого века, заявляли некоторые из них. Прочь из эпохи мошенничества, кровавых мятежей, таинственных смертей и погони за общественными землями, для добычи которых были хороши любые средства.
Оглянемся в прошлое и вспомним, как наша малолетняя, не в меру самонадеянная нация, превозмогая тяготы, осваивала океанские берега. Едва мы успели встать на ноги, как снова пришлось сражаться с британцами. Мы их разбили, но проку в этом было немного, так как в обмен на победу нам остались сгоревший Белый дом и десять тысяч вдов, которым выплачивалась пенсия из государственного бюджета.
Потом солдат отправили в поход на Мексику, который обернулся весьма поганым пикничком. Кто бы объяснил, зачем нужно устраивать пикники и терпеть массу неудобств под открытым небом, когда можно с приятностью и без проблем славно покушать дома. Тем не менее война с Мексикой принесла две выгоды. Мы завладели обширными землями на Западе, фактически удвоив собственную территорию, а кроме того, генералы получили возможность набраться военного опыта, и когда в стране вспыхнула братоубийственная бойня, наши военачальники, овладевшие нужными навыками, сумели превратить ее в кровавый кошмар.
Затем разгорелись споры:
– Можно ли иметь рабов?
– Почему бы и нет, если покупаешь раба честным путем.
– Эдак можно договориться, что и лошадей запретят покупать. Кто это посягает на мою собственность?
И вот мы уподобились человеку, который собственноручно разодрал себе лицо и теперь умывается кровью.
Гражданская война закончилась, и мы, медленно поднявшись с залитой кровью земли, отправились осваивать Запад.
За экономическим подъемом последовали спад, полное банкротство и депрессия.
Появились выдающиеся мошенники с громкими именами, которые опустошали карманы каждого, у кого там что-нибудь водилось.
Пошел он к черту, этот прогнивший насквозь век!
Переступим через порог и захлопнем за собой дверь! Закроем, как книгу, и начнем читать с новой главы, знаменующей новую жизнь. Закроем крышку мусорного ведра, где остался этот смердящий век, и будем жить с чистыми руками. Впереди ждет светлое будущее, не замаранное грязью и скверной новое столетие. Колода пока не перетасована, и любого ублюдка-шулера, что посмеет на нее посягнуть, мы распнем на кресте, окунув головой в нужник.
И все равно никогда уже земляника не будет такой сладкой, да и женские бедра утратили былую упругость!"
Мы захлопываем дверь в XIX век, надеясь, что следующий будет чище, добрее и честнее. Но история — это колода, которую тасуют одни и те же руки. Меняются даты на календаре, застегиваются на все пуговицы ширинки, строятся новые Белые дома, но человеческая тоска по "тому самому времени" остается неизменной. Возможно, дело не в том, что земляника стала менее сладкой, а в том, что мы разучились падать лицом в овес и рыдать от полноты жизни. И пока мы ищем виноватых в прогнивших веках, настоящее Рождество — или просто настоящий момент — тихо проходит мимо, оставляя нас наедине с нашей памятью.