Родился в 1975 году. Окончил факультет журналистики Томского Государственного Университета. Первые рассказы были написаны и опубликованы на младших курсах универа. Сразу после защиты диплома был призван в армию. Пережитое и увиденное во время службы стало толчком к настоящему литературному творчеству ; выходу в свет цикла рассказов «Кавказский Крест» о войне в Чечне, о судьбах людей, которым повезло с этой войны вернуться и о тех, кто остался там навсегда.
После армии работал на телевидении, в кино, в рекламе, в профессиональном спорте. Последние пятнадцать лет, помимо литературы, занимаюсь предпринимательской деятельностью.
Сегодня более пятидесяти рассказов представлены на крупнейших русскоязычных электронных площадках. Издано девять сборников рассказов.
В разные годы рассказы выходили в журналах "Новосибирск", "Братишка", "Болевой порог", "Молоко", "Человек мира", "ЛИTTERA" и других периодических и электронных изданиях.
Главным мотивом творчества является попытка понять принципы и закономерности жизни, если таковые, конечно существуют.
Якут
Гордость полными вагонами,
золотыми погонами,
С юга дуют молодые ветра…
Пустоту и покой ночи разрушил телефон.
«Очень кстати», - подумал Артур и приподнял с подушки голову. В глубине комнаты табло часов высвечивало начало шестого.
«Группа, подъем!» — мысленно скомандовал себе Артур и тихо, чтобы не разбудить жену, встал с кровати и подошел к телефону. «Уж не случилось ли чего?» — мелькнуло у него, прежде чем он успел поднять трубку.
— Алло? — недовольно сказал он и посмотрел на жену.
Катя тоже внимательно смотрела на него.
— Артур, это я, — услышал он голос отца. — Тут к тебе Дима Якутенко приехал, говорит, вы вместе служили в спецназе и были на Кавказе...
— Якут? — перебил отца Артур и заулыбался.
Катя, поняв, что все в порядке, снова закрыла глаза.
– Пап, дай ему трубку.
— Привет, Граф, — услышал Артур голос, когда-то очень хорошо знакомый.
«Значит, все-таки что-то случилось», — подумал он, прежде чем начать кричать в трубку, как он рад его снова услышать и почему за четыре года он не написал ему ни строчки, и даже ни разу не позвонил.
— Якут, ты в Москве по делам или что-то случилось? — вместо радостного приветствия спросил Артур.
— А ты по-прежнему быстро во все въезжаешь, — без особого интузиазма сказал Якут и, помолчав, добавил: — Надо встретиться, можешь сейчас приехать?
— Нет, сейчас не могу. Во-первых, я на другом конце Москвы, а во-вторых, много дел на работе. Давай встретимся вечером. Тебе есть куда пойти?
— Нет.
— Понятно. Дай трубку отцу.
— Алло?
— Пап, накорми его, если захочет, и положи спать. Я после работы к вам заеду. Да и мать давно хотела меня увидеть.
— Хорошо. Ты во сколько приедешь?
— Я думаю, часов в семь.
— Ну, все, до встречи, - сказал отец и положил трубку.
Артур лег обратно к жене, но заснуть уже не получилось.
«Интересно, зачем приехал Якут? Может, у него какое-нибудь дело ко мне, бизнес или еще что-нибудь в этом роде? - стараясь не думать о плохом, предположил самое невероятное Артур. - Хотя вряд ли. Какой там может быть бизнес. Он и до ранений и контузии с головой не очень-то дружил. Значит, деловая версия отпадает. В отпуск в ноябре не ездят. Приехал без звонка, среди ночи, в квартиру, где я давно не живу... Все-таки что-то случилось», - обреченно подумал Артур и пошел на кухню. Самое неприятное в его терзаниях и сомнениях было то, что он догадывался, что могло случиться. По слухам, по письмам, по случайным встречам, разговорам и телефонным звонкам, он знал, что из пяти боевых групп, вернувшихся вместе с ним из Чечни, больше половины порезали и постреляли на «гражданке», либо посадили в места не столь отдаленные, с серьезными сроками. Очнуться и оправиться от войны смогли не многие, да и те задавили в себе все обиды только до первой несправедливости и беззакония. Артур более-менее смог вернуться в нормальную жизнь только потому, что в армию попал в двадцать два года, после университета, и не зеленым пацаном, а уже человеком, кое-что в этой жизни повидавшим. Командировку в Чечню воспринял как последнюю проверку на прочность. Декабристы ведь тоже воевали на Кавказе, пережили каторги и ссылки, к концу жизни, кто захотел, вернулись в свои дома и в тишине своих кабинетов, под треск полешек в камине, написали мемуары, где нет ни единого слова обиды на судьбу, а только пережитое и переживания за Россию.
Увидев, в первых числах января, развалины Грозного с черными дырами вместо окон, остовы домов без крыш, груды строительного мусора, то, что раньше было домами и улицами, развороченную и сожженную технику, подбитые и покореженные взрывами танки и БМП, «Шилки» и «Тунгуски», армейские «ЗИЛы» и «КамАзы», могилы мирных во дворах и на детских площадках, обглоданные собаками и крысами кости трупов, торчавших из куч обгоревшего бетона, кирпича и шифера, блокпосты, сделанные не понятно из чего, не нормально много армейской техники, грязные, суровые лица солдат и офицеров, повсюду запах гари и солярки, которые смешались в сизую дымку, почти не стихающая, стрельба и бУханье артиллерии, трупный запах из уцелевших домов и подвалов, короче, эйфория на счет декабристов и вся прочая романтическая ересь мгновенно прошли. Когда вместе с другими таскал на носилках к вертолетам окоченевшие тела погибших пацанов в фольге и грязных простынях, впервые по-настоящему испугался, но потом смирился. Чему быть - тому быть. Есть суровая правда войны — значит, плох был тот солдат, который погиб. Поэтому на операциях по-глупому не рисковал и не геройствовал, на рожон не лез, но и за спины тоже не прятался, старался выжить, и выжил. Более того, за пару месяцев до дембеля, под Шали, на себе вытащил израненного и контуженого Якута, за что был представлен, но не награжден. Да это уже было и не важно. Важно было вернуться домой и обнять мать.
Долгожданный дембель, как и все в армии, произошел неожиданно. Вернулись с задания. Сдали оружие, помылись, переоделись во все чистое, затем вертолет, потом колонна до Моздока, железнодорожный перрон, прокуренный тамбур и похмелье... В части оформили документы, сходили в баню, еще раз поели в столовой, вразвалочку прошлись по плацу, обнялись все напоследок и разъехались кто куда. Кто в аэропорт, кто на вокзалы. Война окончилась для Артура за несколько часов, но на людей он после армии бросался еще добрые полгода. Он, от которого там зависели жизни и судьбы людей, исход боевых операций, он, которого уважали боевые офицеры и просто пацаны, такие же матерые псы войны, как и он сам, он, который видел столько крови и горя - здесь был никем. К своему удивлению он выяснил, что это только он мерз в горах, голодал, кормил вшей, ползал в грязи под пулями, сутками сидел в окопах и на блокпостах, выживал и помогал выжить другим... А все остальные — его город, его улица, его дом и вся страна — живет, как и прежде, ничего не подозревая, что где-то там, кто-то, отстаивает ее неделимость. Там лилась кровь, а здесь ходили в кино, танцевали в ночных клубах, радовались покупкам и строили планы на будущее. На людей Артур кидался из-за всяких пустяков: толкнули, нагрубили, незаслуженно при нем кого-то обидели — заводился и срывался с полуслова. Борьба за справедливость закончилась только тогда, когда Артур не удержался и всёк разбушлатившемуся в магазине пьяному мужику. В милиции не поверили, что это одним ударом он сломал ему нос, разбил глаз и сделал жутчайшее сотрясение мозга. Если бы не послужной список военного билета и связи отца, Артур все шансы имел за нанесение «тяжких телесных» загреметь на нары и пополнить печальную статистику своего полка. Но обошлось. После этого он решил, что нужно быть спокойнее, а всем, кому надо, и без него разберутся.
- Моя война окончена, - решил он и поставил точку.
Водка, материнские слезы и Катька, самое яркое впечатление после армии и войны, постепенно привели его в норму. Работа, свадьба, семейные заботы, рождение дочки и решение каждодневных проблем затянули в водоворот жизни. Об армии и о Чечне воспоминания стали или резко ужасные или только хорошие. Время подлечило, и остались только хорошие. Катя видела не раз, как в суетной большой Москве Артур встречал своих однополчан, как они крепко обнимались, целовались, вспоминали былое и с грустью расставались в надежде, что еще обязательно встретятся… А как-то, года через три после возвращения с Кавказа, позвонили из военкомата. Артура вызвали и вручили «Орден Мужества», поблагодарили за службу, извинились, за проволочку и бюрократию. Государственной награде, Артур, был, конечно, рад, но отнесся спокойно, всё как-то уже отболело, а вот Катька и родители гордились страшно.
«Может, Якут приехал поблагодарить меня... Я ведь его всё-таки живого дотащил, жизнь спас, — сам для себя придумал Артур еще одну версию появления Якута в Москве. — Хотя тоже вряд ли. За четыре года ни звонка, ни строчки. Наверно, ему что-то от меня надо», — окончательно решил для себя Артур и, чтобы больше не мучаться в догадках, пошел звонить отцу:
— Пап, вы еще не легли?
— Нет.
— Скажи Димке, что я сейчас схожу за машиной и за ним заеду. Обо всем поговорим по дороге и у меня в офисе, а как там и что, дальше видно будет.
— Ты знаешь, из разговора с ним я понял, что ему негде жить, и нужна работа.
— Понятно. Разберемся, — сказал Артур и положил трубку. Теперь ему стало ясно однозначно, что у Якута что-то стряслось.
Через час Артур уже был у родителей. Якут выглядел плохо, но, увидев Артура, просветлел и заулыбался. Они обнялись. Артур взял его легкую сумку, и они пошли к машине.
— Ну, давай рассказывай, че у тебя случилось, — без долгих вступлений и вопросов что да как сказал Артур.
Якут отвернулся. За окном машины просыпалась столица. Помолчав, Якут закурил, вздохнул и начал рассказывать:
— Короче, вы уже все дома были, а я еще в госпитале три месяца срок мотал. У меня рёбра долго не заживали и раны гноились. Всё домой рвался, думал, что хуже больничной койки ничего нет. Оказывается, ошибался. Домой вернулся: работы нет, учиться негде, заняться нечем. Хотел сразу рвануть к тебе в Москву. Потом прикинул, в столице и без меня людей хватает. Без денег, без работы просидел несколько месяцев. На лекарства надо, на еду, на одежду надо, мать с отцом пилят. Вобщем, залез в квартиру, и понеслось. Сначала один воровал, потом бригадешку сколотил. Начинали с квартир и машин, а потом разбои, грабежи. Причем я ж не по-тупому. Каждое дело - спланированная операция. Спецназ ведь элита войск... - горько усмехнулся Якут. - Стали деньги появляться, в городе о нас молва пошла... Короче, на одной хате нас спалили и всех приняли. Восемь месяцев отсидел на тюрьме, дали три с половиной условно. Думал, завяжу. А потом ткнулся, работы так же нет, да я еще и судимый. На тюрьме пока сидел, познакомился с человеком, афганец, такой же, как и я, во всю башку контуженный, только до сих пор заикается. Он дал адресок, сказал, туго будет — обратись. Я и обратился... Короче, снова началась блатная жизнь - разбои, грабежи, рэкет, разборки. Месяц назад у одного барыги пацана украли, чтоб за выкуп отдать. Ну а чтобы концы в воду, мальчишку пришлось придавить. Сделать пришлось мне, - с неохотой сказал Якут, затем помолчал и продолжил, - Когда деньги у барыги забирали, нас менты накрыли. Я и еще один отскочили, а остальных повязали...
Артур с недоумением посмотрел на Якута, резко притормозил, остановил машину на обочине, открыл окно и закурил.
Посидели молча. Каждый подумал о своём, и о былом…
- Хреновая история, да?
Артур промолчал.
- Не суди строго братишка, ты в моей шкуре не был.
Артур снова ничего не ответил.
- Осуждаешь, - спокойно и утвердительно сказал Якут.
— Димон, - Артур сквозь зубы негромко выругался матом, потому что трудно было подбирать слова, он чувствовал, как в нем нарастает негодование, - Я ушам своим не верю, - попытался быть спокойным Артур, но продолжить спокойно не получилось, - Ты, охренел Якут? Ты что мне такое рассказываешь?
Якут опустил глаза…
- Братишка, что же такое с тобой случилось? – тихо с горечью спросил Артур, - Мы же мечтали о нормальной жизни, хотели жить совсем по-другому… - всё так же с горечью и с досадой сказал Артур, - Ты обещал сына моим именем назвать, я, так гордился, что дотащил тебя тогда, а ты ребенка убил… - Артур снова негромко выругался и злобно затянулся сигаретой, - Мало мы там, что ли горя хапнули? На нас итак греха, хоть отбавляй… Я же, б…ядь, сам раненый был, а тебя не бросил. Я не для того тебя контуженый тащил, боялся, сука, на мину наступить, или растяжку задеть, всё думал, лишь бы шальную пулю не словить или осколок, чтобы не сдохнуть, а то, как я тебя мертвый дотащу, понимаешь? Не за себя боялся, за тебя. А ты мне теперь такое рассказываешь, - Артур, еще раз выругался.
Якут виновато молчал…
- Лучше бы ты там остался, мать бы хоть думала, что ты героем умер... И дров бы таких не наломал, - подумав немного, почти спокойно сказал Артур.
- Герой у нас ты, - с сарказмом попытался огрызнуться Якут, - Ты ведь за меня Орден получил, теперь Герой войны, семья, дом, работа, все дела, всё как у людей…
- Не за тебя, а за исход операции, - перебил Артур, разговор уже обоим был неприятен.
Якут мрачно посмотрел, отвел тяжелый взгляд, опустил голову и отвернулся.
— Чего ты от меня хочешь? – всё, поняв и для себя всё, решив, уже спокойно спросил Артур.
— Я в федеральном розыске. Ну, вот и подумал, что в большом городе затеряться легче будет.
— Легче будет, — передразнил Артур. — Чё вы все прётесь в эту бедную Москву. Да здесь влететь еще проще. Здесь на каждом шагу документы проверяют. А на что ты жить здесь собрался?
— Я думал, ты поможешь.
— Да?! А ты опять кого-нибудь убьешь, или думаешь здесь детей воровать? Выходи, я тебе не помогу. Я жалею, что спас твою никчемную жизнь… Слон и Кувалда тоже еще дышали. Просто крови много потеряли, поэтому я выбрал тебя, был уверен, что точно живым дотащу. Круто я ошибся, да братишка…
— Да пошел ты, — разозлился Якут и начал на двери искать ручку.
— Да пошел ты сам, - Артура начало накрывать и он, уже не сдерживаясь, почти заорал на Якута, - Ты еще чем-то недоволен? Рожа ты, сука, наглая. Как у тебя еще язык поворачивается, мне что-то предъявлять? Не сидеть тебе здесь, если бы не я. Ты мне по гроб жизнью обязан, дурак ты бестолковый. Ты ведь мне как брат был, как младший братишка, дурной, глупый, но братишка. Вспомни, как мы все стояли друг за друга, из каких переплётов выбирались, сколько раз нас прижимали, сколько раз думали, что всё… жуть, даже вспоминать страшно… и ни разу никто не дрогнул, ни разу никто автомат не бросил. Никто никогда не повёл себя как дешёвка. Ты вспомни, как Архип раненый попросил бинтами руки к пулемету примотать, прикрыл нас, всё засадил до железки, а потом себя гранатой подорвал, двух чехов с собой прихватил. Геройский пацан, вот, кто дальше должен был жить и по этой земле ходить. Ты, пацанов наших вспомни, Сарая, Жору, Фому, Костяна, чистыми ушли, я лучше пацанов в жизни не видел и не встречал. До сих пор за них и за Архипа свечки ставлю…
Артур замолчал. Потом, словно набравшись сил, уже не так громко, но чеканя каждое слово, продолжил:
- Все, кто там остался, они бы тоже не одобрили того, что ты сделал. Ты хуже чехов, хуже этих тварей стал, - Артур перевел дыхание и затянулся, - Вот деньги, возьми, если надо. И не задерживайся в Москве. Едь куда-нибудь за Урал, в Сибирь, на восток, живи там в какой-нибудь глухой деревне и замаливай свои грехи, и за меня замаливай. Из-за тебя и я убийца этого ребенка.
Якут, недовольный таким поворотом событий, взял деньги и вышел. Машина с визгом сорвалась с места.
— Надо же, святоша, — глядя стремительно уходящей машине в след, пробубнил Якут. — У самого руки по локоть в крови, а все туда же.
Машина так же резко, как и стартанула, с визгом остановилась невдалеке. Включив задний ход, Артур подъехал к Якуту.
— Садись, я тебя на вокзал увезу.
Якут сел. Всю дорогу ехали молча.
— Приехали, — не глядя на Якута, сказал Артур, остановив машину.
— Спасибо и на этом.
— Пожалуйста, - коротко бросил Артур, - Как и прежде, не пиши мне и не звони. Я больше никогда не хочу тебя видеть. И забудь...
— Слышь, Граф, — перебил Якут. — Ты меня со своей аристократией еще там задолбал. Белые носки, глаженые полотенца, чистые простыни, всегда выбрит, помыт, чистенький — да?! Ты и сейчас хочешь остаться чистеньким. А помнишь, как ты меня учил: «Будь жестоким и перестанешь бояться»!?» Тебе по ночам тобою убитые не снятся? Не приходят к тебе? Убить не трудно, трудно потом с этим жить, да Артур?.. Может напомнить тебе зачистку в Бамуте? Припоминаешь, как ты сначала гранату, а потом уже мы заходили? Каждый раз, сначала граната, а потом уже мы. Кишки на полу и кровавые разводы на стенах и коврах помнишь? Там ведь тоже могли быть дети. Или, может, вспомним Аргун? Тогда ведь чехи были готовы сдаться, - Якут зло и ехидно заулыбался, - А ты взял у Слона «гранник», и всех положил, еще смеялся, пусть их Аллах теперь с ними и разбирается.
- Во, первых, - резко заметил Артур, - Не хотели они сдаться. Они время тянули. Может помощи ждали. Если бы я тогда гранатометом эту халупу не развалил, нам бы тот дом пришлось бы штурмовать, и неизвестно, чем бы всё это кончилось. Во-вторых, - теперь уже Артур с ехидной улыбкой смотрел на Якута, - Ты ведь везде рядом со мной был. Что-то я не припомню, чтобы ты был против гранат или гранатомета. Или может тебе твои подвиги напомнить? Может о твоих подвигах поговорим?
Якут сказанное Артуром, пропустил мимо ушей, - Могу еще напомнить, за что у тебя орден. Напомнить?! Ведь не обязательно было тогда так лютовать, - Якут уже не улыбался, а пронзал Артура злым и свирепым взглядом, - Мы тогда своё дело сделали, команда была отходить, тебя «на всякий случай», то есть в этом вообще никакой необходимости не было, оставили прикрывать отход, даже не прикрывать, а по сути, быть замыкающим. Мы просто должны были тихо уйти, а ты, за каким-то хреном, на этой грёбаной дороге, расстрелял еще две «Нивы», которые просто ехали мимо. Взял и изрешетил две машины, аж куски во все стороны полетели. Причём, всё по уму сделал, всё, как учили, первую машинку пропустил, вторую разнес в клочья, перезарядился спокойно, дождался, когда из первой все повыскакивали и на тебя побежали, тут ты их всех одной длинной очередью и положил. Я тогда недалеко от тебя был, всё своими глазами видел. Герой… - Якут ухмыльнулся, зло поулыбался, но потом серьезно добавил, - Да, там были бородатые, да, все были вооружены, семерых ты завалил, молодец братишка, матёро сработано, - Якут снова зло ухмыльнулся, - Но они ехали мимо. Просто ехали мимо. Мы должны были тихо уйти и всё, а из-за тебя нас обнаружили и нам на хвост сели чехи. А потом, ты меня раненного геройски тащил. А из-за кого я был ранен? Из-за кого у меня до сих пор в рёбрах осколки? Из-за кого по нам из минометов лупили? Знаешь, сколько я об этом обо всём в госпитале своей контуженой башкой думал? – Якут просто сверлил Артура взглядом, - Всё время! И знаешь, до чего додумался?
Артур молча внимательно слушал.
- Иди теперь, матери Кувалды или Слона, и объясни, зачем ты стрелял. А заодно, объясни, почему их сыновья в сырой земле, на кладбище, а не дома. Ты мне предъявляешь за ребенка, да, меня это не красит, но сам-то? Сам-то ты, что творил? Сам-то ты чем лучше?
— Причем тут это, - Артур немного стушевался, - Ты, что, Якут, реально контуженый? Ты реально, что ли дурак? Ты, что разницы не понимаешь? Это, совсем другое дело. То, война была. Я мочил взрослых вооруженных бандитов, которые хотели меня убить, а не беззащитных детей...
— Ты ничем не лучше меня, — ещё раз перебил Артура Якут и вышел из машины, специально громко хлопнув дверью. В сторону вокзала Якут пошел быстро и не оборачиваясь.
Артур недолго посмотрел ему в след, поморщился, поскрипел зубами с досады, и потихоньку поехал, про себя проклиная и Чечню, и войну, и армию, которая в спецназах готовит добротных убийц, обкатывает их в Чечне, а затем, тех, кому повезло и кто выжил, утратив веру во все человеческое, как отработанный материал, выбрасывает в нормальную жизнь, где им, псам войны, места уже нет.
Каленый
Калёным Юрка стал еще в детстве. До четвертого класса он был Юра Калёнов, а как пошел десятый год в классе, во дворе и в зале бокса, где он был в авторитете у тренеров и старших пацанов, для всех он стал Калёным. Даже некоторые учителя в школе обращались к нему не иначе как Калёный. Юрой его называла только мать. Отца Калёный не знал, знал только то, что он был военным. Возможно, это и повлияло на решение Каленова стать офицером. Мать особо его не отговаривала. По большому счету, она вообще не вмешивалась в его жизнь. Будучи от природы красивой женщиной, она все время была окружена мужчинами, и вся её жизнь была занята ими. Будила, кормила и отправляла Калёного в школу бабушка. Недостаток материнского внимания Калёного не тяготил. Напротив, в этом он видел только плюс – он был предоставлен сам себе. Рано поняв, что в этой жизни ему никто ничего не даст кроме того, что он заберет сам, он, не испытывая иллюзий, начал жить по этим правилам. Первые хорошие кроссовки и дорогой спортивный костюм ему подарили тренеры за усердие в тренировках и победы на мелких городских турнирах. После этого «простимулированный» Калёный начал с такой жестокостью избивать в ринге своих соперников, что очень скоро стал сильнейшим в городе в своей весовой категории. Калёный, как все мальчишки, мечтал о велосипеде, но бабушка по бедности его купить ему не могла, а матери постоянно не было дома. Свой первый и последний велосипед Калёный угнал от гастронома. У него было два дня счастья, после чего пришел участковый и забрал велосипед, поставив Калёного на учет в милицию. Бабушка пообещала ничего не рассказывать матери, а Калёный пообещал больше не угонять велосипеды. Несмотря на то что во дворе Калёный был первый задира, заводила и хулиган, в школе он учился без троек. Любовь к наукам ему очень своеобразно привила бабушка. Однажды Калёному пришлось притащить на себе небольшой мешок картошки из соседнего дома. Лифт в подъезде не работал, и Калёный, обливаясь потом, с трудом затащил мешок к себе на девятый этаж. После этого бабушка ему сказала:
— Вот Юрочка, если будешь хорошо учиться, будешь ходить в супермаркет с сумочкой. А если будешь учиться на тройки и двойки, так и будешь всю жизнь мешки таскать.
Бабушкины слова Калёный запомнил, и с того момента проблем со школой больше никогда не было, что и позволило Калёному безболезненно поступить в военное училище.
Если бы Калёному сказали раньше, что курсантские погоны, уставы и командиры так стеснят его свободу и осложнят жизнь, возможно, он бы и передумал, поставив крест на карьере военного. Но пожалеть он не успел. Через несколько месяцев после зачисления в честном бою он сломал нос одному старшекурснику. Потерпевшего увезли в больницу, а с Калёнова на следующее утро перед строем, в котором стояло всё училище, на плацу сорвали погоны и отправили в войска.
В части, где Калёному предстояло дослуживать свои два года, он был младше всех, но зал бокса помог ему всем «интересующимся» дедам и дембелям объяснить, что он подчиняется только офицерам. По иронии судьбы, командиром его взвода был выпускник его училища. Молодой лейтенант Максим Смолянский был всего несколько месяцев в войсках, и очень скоро они крепко сдружились с Калёным. Сложнее обстояло дело с командиром роты. Поняв, что Калёный солдат дисциплинированный, исполнительный и, что самое важное, с головой, майор Канабеев начал через день ставить Калёного дежурным по роте, отправлять в кухонные наряды и взваливать на него кучу дел и своих и чужих. Калёный первое время терпел, а затем в один момент подошел к Канабееву и сказал, что он устал и больше не будет пахать за всю роту.
— Еще как будешь, – весело сказал ротный, пытаясь все перевести в шутку. — Сынок, ты же в армии, а я твой командир. Зачем тебе портить со мной отношения. Терпи казак, атаманом будешь, – сказал командир и по-отечески похлопал Калёного по плечу.
— Товарищ майор, я вас предупредил. Если так же будете ставить меня во все наряды, я вас сильно подведу, — спокойно сказал Калёный.
— Я тебе подведу, — рявкнул майор, поняв, что по-хорошему не договориться. — Я тебе такую жизнь устрою, что наряды покажутся раем, ты понял меня, солдат!?
Калёный угроз не испугался и, заступив в очередной раз дежурным по роте, после отбоя с двумя дембелями, махнув через забор, ушел в самоход. С деньгами проблем не было и, выбравшись в город, троица, набрав пива, прямиком отправилась в ближайшую баню. В бане им предложили проституток, и три солдата срочной службы почти всю ночь провели как в сказке. Почти, потому что часа в три Калёный позвонил Максиму, который в эту ночь был помощником дежурного по части, и тот ему сообщил, что час назад была «тревога» и ротному уже доложили, что троих в расположении части нет.
— Так что вы лучше двигайте назад, -– были последние слова лейтенанта.
— Нет, Макс. Мы сейчас придем, ты нас сразу в клетку посадишь. Все равно мы уже спалились, так что мы уж лучше до утра здесь с девками поспим, чем на бетонном полу в клетке. К подъему придем.
— Ну, как знаешь, – сказал Макс и положил трубку.
Калёный убедил дембелей, что «губы» им не миновать в любом случае, поэтому не стоит лазить через заборы, а в часть нужно зайти непременно через «КПП», то есть через парадный вход, откуда Максим их прямиком сопроводил на «губу».
Отсидев положенное, Калёный вернулся в роту.
— А, я уж тебя заждался, — радостно сообщил ему ротный в предвкушении близкой и желанной расплаты.
— Я ведь вас предупреждал, товарищ майор, так что вы зря обижаетесь, — как всегда, спокойно сказал Калёный.
— Ах ты, щенок! Да я тебя сгною здесь! – заорал майор и с дикими глазами бросился на Калёного. Все попытки ударить его оказались безрезультатными. Калёный с легкостью увернулся. Майор поостыл и сказал:
— Сейчас, воин, ты оденешь противогаз, бронежилет, рюкзак с песком и будешь бегать на плацу два часа.
Калёный одел все, что ему полагалось, и с первого круга взял такой мощный темп, что все проходящие мимо цокали языком и качали головами.
— Ничего, — закурив, говорил Канабеев, — пару кругов пробежит в таком темпе и сдохнет. Умолять меня будет, чтобы я отменил приказ.
Но Калёный никого умолять не собирался. Благодаря спорту он отлично знал возможности человеческого организма. После двух недель «губы» с её ужасным питанием и бессонными ночами на холодном бетоне он был уверен, что в таком темпе быстро потеряет сознание, и, не добежав восьмого круга, рухнул на плац.
Майор остолбенел и рванул к Калёному.
— Ты что, тварь, хочешь, чтобы из меня сделали капитана!? – орал майор, стягивая с Калёного противогаз, - да я тебя придушу, гаденыш, - не унимался ротный, хлестая Калёного по щекам.
На плацу появился народ.
— Товарищ майор, с него рюкзак и бронежилет снять нужно, чтобы дыхание облегчить, — сказал кто-то, и майор начал остервенело стаскивать с Калёного рюкзак с песком и бронник.
Калёный очнулся в медчасти с высоким давлением и температурой. Доктора прописали ему неделю постельного режима, и Калёный провел семь своих лучших дней в армии.
После госпиталя противостояние Калёного с ротным не закончилось, и неизвестно, чем бы это все завершилось, если бы командир части не решил перевести Калёного в другое подразделение с глаз долой, да и от греха по дальше.
— С тобой бы сынок на войну, а не здесь, в тылу, нервы мотать, – сказал полковник и, прощаясь, пожал руку и пожелал Калёному удачи.
Прибыв в новую часть, Каленый узнал, что полк собирается в Чечню. Служить, так служить, решил он и написал рапорт на командировку. В Чечне Калёный оказался через две недели. Несмотря на то что на Кавказе он натерпелся больше, чем за всю свою предыдущую жизнь, он ни разу не пожалел, о том, что добровольно поехал на войну. Из армии он приехал мужиком. Мать о том, что Калёный воевал в Чечне, узнала только по его наградам. Бабушке Калёный так и не рассказал, где был и что делал.
От армии Калёный отходил с месяц. Выпивал, гулял, спал, сколько хотел, встречался с друзьями, снова начал тренироваться и, конечно же, съездил к своим курсантам в училище. Они заканчивали второй курс, а Калёный уже давно был военный и с легкостью мог им поведать не только, что такое армия, но и что такое война. Но все это его больше не интересовало. В глубине души он благодарил судьбу и сломанный нос того курсанта, из-за которого он не стал офицером. А становиться все равно кем-то надо было, и тут неожиданно вмешалась мать:
— Юра, я помогу тебе поступить в институт, а до экзаменов поработаешь у моего знакомого. Ему нужен водитель и телохранитель в одном лице. При деле будешь, да и деньги тебе не помешают.
— Конечно, не помешают, — согласился Калёный и уже через два дня возил на мерседесе какого-то бандита.
В новой работе Калёного смущали два момента. Первый – шеф его не уважал и относился к нему как к извозчику, а второй заключался в том, что Калёный случайно узнал, что на его «подшефного» было два покушения и дважды гибли его охранники.
« Глупо вернуться живым с войны и дома умереть от бандитской пули», — решил для себя Калёный и стал ждать благоприятного момента, чтобы уйти с этой работы.
Момент настал неожиданно и совсем не так, как предполагал Калёный. Однажды весенним утром по дороге в офис шеф, будучи в прекрасном расположении духа, вдруг разговорился. Болтал он всякую чушь, в основном обсуждая поведение водителей и пешеходов.
— О, смотри, ресторан новый открыли, - сказал шеф, указывая Калёному на вывеску «Капитан Флинт».
Сквозь окна ресторана просматривались большие деревянные столы, бочонки, карты, якори, верёвки, каеаты, одним словом, пиратская таверна, да и только. Возле входа в ресторан, несмотря на утро, ходил «зазывала» переодетый в пиратский костюм.
— Ну, что они? Не могли одноногого пирата найти? Взяли бы какого-нибудь афганца или чеченца, он бы им за копейки на одной ноге и костыле бы хромал, — возмутился шеф, явно довольный собой.
Калёного аж под сердце кольнуло:
— Тебя бы туда, — еле сдерживаясь, процедил он.
Шеф не расслышал, но суть сказанного понял:
— Юноша, в армию и на зону попадают только неудачники, да такие придурки, как ты, — не скрывая своего превосходства и презрения, самодовольно сказал он.
Это была последняя капля. Калёный, включив правый поворотник, притормозил и остановился возле тротуара. Одним ударом он вырубил своего пассажира, заглушил двигатель и, обломив ключ в замке зажигания, забросил брелок с сигнализацией на заднее сиденье.
— Счастливо оставаться, — сказал он и вышел из машины. Его не пугали ни потеря работы, ни последствия, ни предстоящие разборки. Кроме смерти, всё остальное в жизни решаемо, уж что-что, а эту простую истину он на войне усвоил отлично.
Время Рыцарей
Была ранняя весна, сибирская – солнечная, морозная и колючая. Теплом еще и не пахло, но его все уже с нетерпением ждали. Морозы, за длинную зиму, давно всем надоели, однако, зима не спешила прощаться. Несмотря на середину марта, мороз ночью давил под двадцатку и ниже, поэтому сугробы даже и не думали таять, а ручьи бежать. Для Сибири – это как здрасте! С незапамятных времён в Сибири, впрочем, как и на Урале, и на Алтае, и на Байкале, да и еще много где, так как велика и необъятна Россия, говорили: «Марток – надевай двое порток».
Константин Савельев, а в редакции просто Савва, поздним вечером возвращался домой и физически чувствовал и ощущал, как мороз уверенно поддавливает. Под ногами снег не просто скрипел, а визжал, так было холодно.
- Да, вторые портки не помешали бы, - сам себе вслух сказал Константин и ускорил шаг, чтобы хоть чуть-чуть согреться и побыстрее оказаться дома в тепле.
Он был легко одет, так как днём было относительно тепло и солнечно, а задерживаться в газете допоздна он не планировал. Однако дела заставили, и домой он возвращался поздно. Центральные часы главпочтамта, мимо которых он проходил каждый день дважды: на работу и с работы, показывали двадцать два двадцать. Несмотря на поздний час и почти зимний морозец, в центре было достаточно многолюдно.
- Э, алё… Ну, хорош недотрогу из себя ломать, - услышал он где-то сзади, - Видели мы, как ты умеешь, хорош пионеркой прикидываться!
- Вы меня с кем-то путаете…
- Такую не перепутать, - заржали парни, - Чё ты кобенишься, поехали, тебе говорят!
Константин обернулся. Несколько крепких парней не давали проходу девушке, та, как могла, пыталась увернуться и проскользнуть, но её уже крепко держали.
Девушка не тушевалась, пыталась вырваться, но силы были не равны.
Куча людей в многолюдном и хорошо освещенном центре шли мимо и никто даже не остановился и не окрикнул грубиянов. На дворе стоял девяносто пятый год и девяностые уже сильно проникли в сознание людей, и напрочь разъели такие важные понятия как честь, совесть, достоинство, уважение и справедливость. Люди обмельчали прямо на глазах. Все пытались избежать неприятностей, и открыто пасовали перед силой, грубостью, хамством и беззаконием.
- Ну, хватит, в конце концов! – уже не сказала, а крикнула девушка, в надежде, что хоть кто-то обратит на неё внимание.
Но тщетно. Люди как шли, так и продолжали идти. Никто даже не повернул головы на её крик.
Константин остановился, внимательно посмотрел на парней, внимательно рассмотрел девушку, их взгляды встретились и Константин в её глазах прочитал не мольбу о помощи, не просьбу вмешаться, а обиду перед несправедливостью и досаду, что она не в состоянии справится с несколькими здоровыми мужиками. Константин за один короткий взгляд понял, что девчонка до мозга костей боец, не шалава, не шлюха, не гулящая, а воспитанная молодая девушка, скорее всего студентка из хорошей семьи.
- Парни, достаточно. Отпустите девушку, - громко сказал Константин, и на секунду ему показалось, что остановились абсолютно все прохожие и посмотрели на него, на неё и на наглых парней, которые, скорее всего, были из братвы, и теперь и ей, и ему точно не поздоровится. До его окрика шансы были, что быки поцепляются, поцепляются и отстанут, но теперь, ни у неё, ни у него шансов не было никаких.
- Это он нам, что ли? - не поверил своим ушам один из быков.
- Я не хочу неприятностей, - спокойно сказал Константин, - Отпустите девушку…
Он не договорил. Один из парней, который держал девушку сзади за обе руки чуть выше локтей, так, чтобы она не могла вырваться, мгновенно её отбросил и подскочил к Константину. Огромный, но медлительный парень со всего маху попытался пробить Константину в челюсть, но тот увернулся. Бык пришел в бешенство и в ярость от того, что не попал, и начал махать по очереди обеими руками пытаясь нанести колхозные боковые удары, то слева, то справа, которые теперь уже через раз, но всё же доходили до цели и попадали то в голову, то в корпус, то по лицу Константину. Константин уворачивался как мог, несколько раз «на рефлексе» тоже засадил в область челюсти мордовороту, но тому его удары были словно слону дробина. Очередной удар кулаком со всего маху Константину пришелся в левый бок, под рёбра, в область сердца, и сила удара была такова, что Константин покачнулся, сжал зубы от боли, потерял равновесие и упал на утоптанный за день снег прямо под ноги быка.
«Надо вставать, а то запинают, почки отобьют или вообще покалечат», - мелькнуло в голове Константина и он, даже попытался встать, но в этот момент ему в голову хлестко прилетела нога в ботинке с очень твёрдым носком, и он вырубился.
В ауте, как ему показалось, он был не долго. Когда открыл глаза, то увидел, что над ним склонилась девушка, из-за которой и вышла драка, если это можно было так назвать, его голова была у неё на колене, она гладила его по лицу и по голове своими ладошками в рукавичках, а глаза её были на «мокром месте», она не плакала, но слёзы в глазах уже стояли.
- Вы как?! – с испугом обрадовалась она, когда Константин открыл глаза.
- Бывало и лучше, - спокойно сказал он, а про себя подумал, - Надо же, какая красивая. И, смелая, как пацан… Вот так бы лежал бы, и смотрел бы на неё, в её прекрасные, блестящие от слёз глаза…
- Ну, слава Богу! Вставайте, а то простудитесь. Вставайте, вставайте, холодно, - засуетилась она и начала помогать Константину встать.
Константин поднялся.
- А эти где? – держась за бок и пошатываясь, спросил он.
- Они, когда набросились, когда все вас пинать начали, на счастье, наряд милиции мимо проезжал. Ну, они и свалили, а я вам попыталась помочь. Вы же мне тоже пытались, - улыбнулась она.
- Да уж, пытался, - с хмурой улыбкой ухмыльнулся Константин и только тут он почувствовал, как гудит его голова от ударов огромных кулаков, болит бок, горит лицо и ноет верхняя губа, особенно левая её часть, куда пришёлся лютый пинок ботинком. Тело тоже гудело, но не так как голова и лицо. Щёки просто горели, точнее, пылали и их очень чувствительно пощипывал и покалывал мороз.
Она помогла отряхнуться ему от снега, поровней поправила на нем норковую шапку, улыбнулась ему, глаза её блестели, но уже не от слёз, а от радости и может даже от счастья, что всё обошлось и для неё, и для него:
- Ну, что, вы как, сами дойдёте? – спросила она. Спросила искренне, не из вежливости, и не для галочки, а с участием, как добрый и родной человек.
«Наши отцы и деды, вот на таких девчонках и женились – добрых, верных, надёжных», - подумал Константин и, ничего не сказав, спокойно на неё посмотрел. Он хотел её получше рассмотреть, запомнить, такую юную, красивую, такую настоящую и такую… Какую-то уже близкую.
- Да, извините, всё болтаю, просто сильно испугалась… меня Лида зовут. Большое вам спасибо, что заступились. Так мало настоящих мужчин осталось, - с сожалением сказала она, - Вы как, куда вам, сами дойдете?
- Конечно дойду, - сказал Константин и в полной неожиданности для себя повалился на Лиду. Ноги были ватные. Он испытывал легкое головокружение, но не предал этому серьезного значения. А зря. Сотряс был железно. То, что он повалился, для Лиды была тоже полная неожиданность, но она не растерялась и удержала его.
- Вам в больницу надо, - серьезно сказала она.
- С вами, хоть на край света, - еле выговорил Константин, - Меня Константин зовут, можно Костя.
- Нет, лучше Константин. Константин с греческого «Постоянный». Таким и оставайтесь, - улыбнулась она, продолжая его держать.
- Холодно, пойдемте куда-нибудь в кафе, что ли, посидим, мне уже лучше… и давай на ты? - сказал Константин и на самом деле выпрямился и уверенно взял Лиду под руку.
Было уже поздно. Кафе все закрывались, и они неподалеку нашли ресторан, который работал до утра.
Когда Константин помогал снять Лиде шубу в гардеробе, он просто офигел, но виду не подал, когда увидел, какая шикарная фигура скрывалась под этой самой шубой.
- Да, ты Лида, красавица, - не удержался он и сказал, стесняясь, почти застенчиво, когда официант из гардероба их повел в зал.
- Привыкай, – улыбнулась Лида.
Они с мороза сразу заказали горячий чай с лимоном, затем заказали поесть, Константин заказал себе двести пятьдесят водки и после первых ста ему стало полегче.
Они разговорились, болтали долго и увлеченно. Константин рассказал, что работает журналистом. Три года, как закончил универ, через год-два планирует перебираться в Москву. Лида тоже год назад закончила факультет экономики и готовилась поступать в аспирантуру.
- Ты будешь очень красивым кандидатом наук, - пошутил Константин.
- А что, если учёный, то обязательно страшилка, что за стереотипы, - отшутилась Лида.
- Нет, просто это так необычно. Сейчас все девушки метят в модели, ну или замуж - за нового русского, или за бандита, на худой конец.
- За таких, как эти, которые тебя пинали, нет уж, увольте.
- А чего они к тебе привязались, чего им от тебя надо было?
- Понятно чего, - вздохнула Лида, - Я в стрип-клубе работаю… - сказала она и внимательно посмотрела на Константина.
От неожиданности у Константина слегка увеличились глаза и поднялись брови:
«Точно, там же совсем рядом самый крутой стриптиз-клуб в городе. Все бандиты и депутаты там вечно пасутся», - вспомнил Константин и от неожиданности пару раз неуместно моргнул.
Лида от души засмеялась.
…Да я бухгалтером в стрип-клубе работаю! – продолжала смеяться она.
Константин выдохнул.
- Нет, ну иногда танцую, когда зарплату задерживают. Ну и для себя иногда, мне танцевать нравиться. К тому же - это легкие деньги. Танцами за два вечера я зарабатываю столько, сколько мне платят в месяц за бухгалтерский труд.
- Да, уж. Россия страна контрастов, - попытался поддержать разговор озадаченный Константин.
- Осуждаешь, - с улыбкой, но на полном серьёзе спросила Лида, вмиг из милой и приятной девочки превратившись в железную даму с пронзающим колючим взглядом, - Если б знал, что танцую, не пошел бы за такую заступаться?
Взгляд Лиды Константину был неприятен. И весь этот разговор стал неприятен. Но он вспомнил другой её взгляд. Взгляд отважной девчонки, которая пыталась вырваться из сильных рук быков, вспомнил взгляд и «глаза на мокром месте», когда лежал у неё на колене, а она гладила его по лицу. Вот эти глаза, и эти взгляды были настоящие, а то, как смотрела она сейчас, это была маска, или защита, от этого сурового безумного мира, который, всего за пять с небольшим лет, перевернулся с ног на голову: нет больше огромной страны СССР, кругом царят хаос и нищета, а в Новый год началась война в Чечне. Привычной жизни больше нет, а как жить в новой, толком пока никто не знает…
- Пошел бы. Потому что ты не такая, - спокойно и уверенно сказал Константин.
Лида улыбнулась и снова стала Лидой, которую уже больше двух часов знал Константин, и, которая, была красива, добра, мила и приятна.
- О, я смотрю щечки-то порозовели, отпустило? – поинтересовалась с улыбкой Лида.
- Да, полегчало, - не без удовольствия сказал Константин. Ему и впрямь стало лучше и он уже не испытывал дискомфорта и головокружения. Лицо уже не пылало, а голова не гудела. Только левую часть верхней губы пощипывала боль, когда он пил водку. Видимо губа, точнее слизистая губы, об зубы была повреждена изнутри и болела, когда в рану попадала водка.
- Чего так сильно морщишься, - поинтересовалась Лида, когда Константин опрокинул очередные пятьдесят.
Он объяснил.
- Ничего, до свадьбы заживет, - подмигнула Лида, - Поздно уже. Давай всё доедать, да я тебя провожу, - предложила она.
- Да, я тут рядом живу, давай лучше я тебя проважу, - улыбнулся Константин.
- Константин, я очень даже не против, - снова подмигнула Лида, - Но, я тоже живу здесь не очень далеко, на улице мороз и ночь на дворе. Между прочим, уже час ночи. Час пятнадцать, - уточнила Лида, взглянув на часы, - Поэтому поймаем такси, завезем тебя, потом доберусь я, а утром созвонимся. Как тебе такой план?
- План отличный! – согласился Константин, - Но я хочу прогуляться, тебя проводить, а потом уже на такси поехать домой.
- Прогуляться?! По такому солнцепёку?! – пошутила Лида, - На улице минус двадцать, может, в другой раз погуляем? – улыбнулась она.
- И в другой раз тоже погуляем, - настаивал Константин.
Лида подумала, улыбнулась и согласилась.
До Лидиного дома было пешком минут сорок. Если в темпе, то можно было дойти минут за двадцать пять. Но, как известно, счастливые часов не наблюдают, и они шли больше часа, не обращая никакого внимания на мороз, который крепчал, и на вымерший, абсолютно пустой ночной город.
- Вон за тем перекрёстком мой дом, так, что начинай думать, что ты мне скажешь на прощание, и как ты выманишь мой номер телефона.
- Ты же сказала, что сама мне его дашь, мы же планировали утром созвониться, забыла?
- Чёрт, точно, - шутя, смутилась Лида.
- Я лучше буду идти, и думать, отважусь ли я тебя поцеловать на прощание в первый же вечер? И, вообще, отважусь ли, поцеловать такую красивую и шикарную девушку.
- А, я слышала, смелость – города берёт, - сказала Лида, подняв одну бровь и, посмотрев на Константина с хитринкой и улыбкой, словно, маленьким коготком, маленького котёнка, царапнув по его неуверенности, - Но, мне кажется, - продолжила она, - Первый поцелуй должен быть особенный, поэтому не стоит торопиться, - снова улыбнулась Лида и в этот момент они на другой стороне улицы, чуть, впереди себя услышали;
- Сынок, сынок, отдай! Я прошу тебя! Отдай документы… Забери сумку, деньги, но отдай документы, сынок, миленький! Остановись сынок, умоляю тебя, отдай документы…
По другой стороне улицы бежал молодой парень, держа в руках женскую сумку. За ним, задыхаясь, то ускоряясь, то переходя на шаг, пыталась бежать женщина, точнее уже бабушка. С каждой секундой она отставала от него всё больше и больше.
Девяностые всех научили быстро думать и соображать, поэтому Константин всё понял мгновенно. Вор, будь он неладен, украл, а точнее вырвал из рук пожилой женщины сумку, а там, скорее всего документы, деньги, записная книжка с адресами, телефонами и днями рождения, лекарства, рецепты, заначка для внуков, валидол, короче, вся бабулина жизнь наверно была в этой сумке. Он мог бы догнать вора, но на сегодня приключений ему было уже достаточно. Константин даже отвернул голову и демонстративно начал смотреть в другую сторону, но когда вор с сумкой пробегал мимо них с Лидой, он вдруг отчетливо понял, что у бабули сил хватит добежать только до них, и именно они с Лидой будут бедную бабку успокаивать, приводить в чувства, вызывать милицию, потом давать свидетельские показания в райотделе пол ночи, а ещё, не равён час у бабули прямо здесь же, у них на глазах прихватит и встанет сердце от такого бега, и это вообще выльется в целую трагедию…
- Нет уж! – громко сам себе сказал Константин, - Лида, тормози бабку, я сумку сейчас принесу, - на ходу крикнул Константин и понесся со всех ног за вором. Он его настиг довольно быстро, но последние пару метров всё никак не мог сократить. С небольшим разрывом то в метр, то в два, они пробежали целый квартал. Константин уже начал выдыхаться, но собрав всю волю в кулак, продолжал терпеть и гнаться за молодым вором. Тот тоже подустал, хрипел, тяжело дышал, но продолжал бежать, не сбавляя скорости. Константин уже начал думать, что этот забег ему не выиграть, как вдруг воришка свернул с улицы и забежал в арку дома. Если бы он продолжил бежать по прямой, то Константин его, скорее всего бы упустил, но на беду вора-бегуна с другой стороны в арку заходил мужчина, который почему-то среди ночи вышел прогулять своих двух небольших собачек и когда он увидел бегуна и несущегося за ним Константина, он тоже всё понял мгновенно и без лишних слов сбил вора с ног, напрыгнул на него и под звонкий лай своих маленьких собачек, начал его так избивать, что задыхающийся и хрипящий Константин его еле оттащил:
- Харэ, харэ, убьешь его, - орал Константин не в силах совладать с эмоциями, со своим голосом и обожженными холодом легкими, после такой затяжной пробежки на морозе. К сотрясу и водке добавилось еще странное опьянение кислородом, после быстрого и продолжительного кросса на морозном свежем воздухе. Голова теперь кружилась не от пропущенных ударов и алкоголя, а от накатывающей эйфории и переизбытка чувств и эмоций. Слишком многое ему пришлось испытать и пережить в этот вечер.
- А, что ты думаешь, только у тебя, что-то украли, нет брат, этих тварей убивать надо, - сказал мужик и с удвоенной силой вновь накинулся на вора, который с разбитым и окровавленным лицом пытался встать со снега.
- Ну, ладно, вы тут сами разбирайтесь, - махнул рукой Константин и, подобрав сумку, поплёлся к Лиде в надежде, что она остановила и успокоила бабулю.
Обратный путь легкой трусцой занял минут десять:
- Не хило я размялся в два часа ночи. Вот это я пробежал, так пробежал, - вслух сказал Константин, когда реально оценил, какой громадный путь ему придётся теперь проделать, чтобы вернуться. Быстро бежать Константин уже не мог.
«Да, не самый легкий вечерок выдался сегодня», - переходя с шага на лёгкий бег и обратно, думал Константин, наконец-то увидев вдалеке два силуэта.
- Ну, слава Богу! – сказала Лида второй раз за этот вечер и бросилась Константину на шею, когда он подбежал, - Я так волновалась, мы уже здесь Бог, знает, о чём подумали, эти нелюди, они же и с ножами, и с оружием ходят…
Константин не дослушал, он освободился от объятий Лиды, ощутив через её шубу и свою дублёнку тяжесть и упругость её большой и молодой груди, и отдал сумку бабушке.
Он еле стоял на ногах. Усталость свинцом разлилась по всему телу.
- Дай Бог сынок тебе здоровья, спасибо тебе, - тихо сквозь слёзы сказала бабушка и молча пошла.
К Константину подошла Лида, обняла и прижалась к нему, вновь окатив его волной всей своей женственности и силой притягательности молодой красавицы. Его щеки вновь запылали, но на этот раз не от мороза и бега, а от сногсшибательной Лидиной красоты, её доброты и почти детской доверчивости. Запах её тонких и приятных духов на морозном, свежем, ароматном и вязком воздухе его просто дурманил, завораживал и «сносил крышу». Видимо, из-за адреналина и «нервяка» всего вечера, всё чувствовалось острей и тоньше. Он её тоже обнял, еще раз ощутив всю прелесть и силу её невероятной женственности, постоял, тяжело дыша, и когда дыхание восстановилось и стало ровным они пошли в сторону Лидиного дома.
- Я так горжусь тобой. Я так горжусь, что ты побежал.
- Да ладно, - спокойно сказал Константин, с трудом передвигая свои тяжелые ноги.
- Представляешь, она в больнице хирургом работает. У неё горе. У неё сын, офицер, в Чечне при штурме Грозного погиб, она отгулы взяла, чтобы на днях тело в цинковом гробу получить и похоронить, как положено. А там операция сложная, её попросили проассистировать и эта сильная женщина, у неё горе такое, тело сына надо забирать, похороны, а она не отказала и поехала человеку помочь. За ней из больницы машину послали, пока стояла на морозе ждала, этот урод у неё сумку вырвал… Хорошо, что ты ей сумку вернул. Бедная женщина, - сказала Лида, и Константин понял, что её прекрасные глаза снова заискрились бриллиантами слёз.
Он её приобнял.
Немного прошли молча.
Лида остановилась.
- Помнишь, я говорила, что первый поцелуй должен быть особенным?
- Помню, - сказал Константин.
- Так вот, ты мой герой. Ты мой рыцарь. Я горжусь тобой. Я горжусь, что ты не побоялся меня от этих козлов защитить, и я горжусь, что ты побежал… - Лида хотела сказать, что-то еще, но Константин перестал её слушать и крепко поцеловал.
- Не затыкай мне рот, - вспыхнув, возмутилась Лида, и засмеялась.
Константин улыбнулся и тоже засмеялся.
- Костя, ты настоящий рыцарь!
- Да я обычный. Просто время нынче такое…