Водоём за плотиной
Над городом, где камень помнит шаги императоров и слякоть простолюдинов, лежит небо цвета мокрой голубятни. В этой клетке из воздуха и дождя я обитаю. Комната – скорлупа, брошенная временем на шестой этаж. Предметы в ней редки, как добрые мысли: стол, стул. К ним прибавлено перо – орудие пытки, бумага – поле казни. И свечи, чьё пламя повторяет на стене танец скелета под ветром. Часы же – это время, которое я слышу, но не вижу. Их тиканье – размельчённая в крошки вечность.
По утрам варю кофе. Чёрная, густая бездна в фаянсовой чашке. Она – противоположность небу за окном: горячая, концентрированная тьма. Пью её, глядя, как полосатая кошка, маленький зверь временного забытья, умывает лапой морду. Её движения полны смысла, которого лишён я. Она не знает слов. В этом её преимущество.
На полках – старые книги. Кожаные корешки, пахнущие тлением и мудростью. Я снимаю том, и пыль взлетает, как прах былых цивилизаций. Читаю не для утешения, а для подтверждения: всё уже было сказано. Каждая моя боль – плагиат. Каждое страдание – цитата из более талантливого автора. Это успокаивает, как смирительная рубашка.
Но есть вещи, которых нет в книгах. Есть момент, когда слово, выпущенное другим, не звучит, а впивается. Острое, отточенное, как лезвие бритвы. Оно входит беззвучно, но рана раскрывается с хрустом рвущейся бумаги. И в этот миг весь организм, вся эта ветхая система жил и нервов, кричит, чтобы ответить. Чтобы издать вой, равный по силе нанесённому удару.
Но губы сжимаются. Мышцы лица, эти предатели, вытягиваются в подобие улыбки, в маску одобрения или безразличия. Ты глотаешь этот крик, как глотают яд. Чувствуешь, как он обжигает пищевод, как опускается в желудок тяжёлым, неудобоваримым камнем. И продолжаешь кивать. И говоришь: «Всё хорошо». И даже находишь ещё одно слово, лёгкое, пустое, чтобы заполнить паузу, эту бездну, где должно было лежать твоё настоящее «я».
Это и есть главная пытка. Не сама боль – её можно вынести, поселить в себе, как сожителя, и изучать её повадки. Пытка – в этом мгновенном мумифицировании живого отчаяния. В превращении внутреннего извержения вулкана в лёгкую, едва заметную дрожь руки, поправляющей перо. Ты хоронишь крик заживо, в свежевырытой могиле под ребром, и притаптываешь землю ногой, делая поверхность ровной.
А потом остаёшься наедине с этим погребённым. С часами, дробящими время. С кофе, что остыл. С кошкой, которая, свернувшись, спит, не ведая о гражданской войне в груди хозяина. И берёшь перо. Потому что единственная месть, единственная форма вопля, дозволенная тебе, – это чёрные знаки на белой бумаге. Ты описываешь погоду. Контур чашки. Игру света на шерсти зверя. Всё, кроме того невысказанного, что теснится под грудной костью, тяжёлое и горячее, как та бездна в чашке. Ты делаешь вид, что пишешь. Делаешь вид, что всё хорошо. И от этого молчаливого притворства воздух в комнате густеет, становится непрозрачным, как будто ты заполняешь пространство не словами, а той самой сдержанной, невыплаканной болью.
И понимаешь, что твоё ремесло – не в сочинении строк. А в искусном, ежесекундном возведении плотины. Плотины из улыбок, кивков и ровного голоса. Чтобы удержать внутри ту самую, единственную, правдивую и убийственную воду. И чем выше плотина, тем глубже и безмолвнее становится водоём за ней. А писать ты начинаешь тогда, когда чувствуешь первые, невидимые трещины.
