Борис Леонидович собирался поступать в консерваторию, готовился к экзаменам с Юлием Дмитриевичем Энгелем, однако с детства его тяготила мысль об отсутствии абсолютного музыкального слуха, которым в высшей степени была наделена Розалия Исидоровна. В понимании Пастернака «абсолютный музыкальный слух» – это способность узнавать высоту любой произвольно взятой ноты. Отсутствие качества, ни в какой связи с общей музыкальностью не стоящего, но которым в полной мере обладала мать, не давало Борису покоя. По его мнению, если бы музыка была ему поприщем, как казалось со стороны, он бы этим абсолютным слухом не интересовался. Пастернак знал, что его – этого абсолютного слуха – нет у выдающихся современных композиторов, и, может быть, и Вагнер, и Чайковский были его лишены. Но музыка была для Бориса культом, то есть той разрушительной точкой, в которую собиралось всё, что было самого суеверного и самоотреченного в нем. После посещения своего кумира-композитора – Скрябина А.Н. – в 1909 году Пастернак понял, что и тот не имел абсолютного музыкального слуха. Это было разочарование и окончательная точка невозврата. С этого момента музыка могла надевать траур – Пастернак Борис Леонидович был потерян для неё навсегда.
И он стал поэтом?
Нет.
Как бы в утешение родителям, которые считали, что в 19 лет уже поздно отрекаться от какого-либо занятия (иначе в новом не получится достичь высот), Борис увлекся философией и отправился в Марбург, на курсы к одному из известнейших неокантистов их времени, основателю марбургской школы неокантианства – Герману Когену. Отец – Леонид Осипович Пастернак – радовался, что сын, ещё в детстве бросивший живопись, а в юношестве отвернувшийся от музыки, занимается философией. Сколько открывалось путей и возможностей! Тем более философия – не искусство, ей не обязательно заниматься с малых лет, достаточно обучиться.
До поэзии было ещё далеко. Увлечение неокантианством продлится пару лет. И только после этого имя Б.Пастернак появится в одном из сборников «Центрифуги»...
