История римских культов знает немало примеров того, как божество, долгое время пребывавшее на обочине официального благочестия, внезапно оказывалось в самом центре государственной мысли. Таков был путь и культа Непобедимого Солнца — Sol Invictus, который, появившись как будто поздно, на самом деле лишь вновь занял место, никогда окончательно не утрачиваемое.
Поздний восход
Рим всегда почитал свет. Уже в древнейших календарях, приписываемых понтифику Нуме, встречаются дни, посвящённые небесному сиянию, но без чёткого имени и образа. Солнце в раннем Риме было не столько богом, сколько принципом: мерой времени, свидетельством клятв, невидимым стражем договоров. Его не изображали, ему не строили храмов, ибо считалось, что всякий камень, положенный под открытым небом, уже находится в его власти. Именно эта безличность долго мешала Солнцу стать фигурой религиозной политики.
Перелом произошёл не в эпоху расцвета Республики, а значительно позднее — в том тревожном столетии, когда Рим, расширившись до пределов, сам себе стал загадкой. III век нашей эры, отмеченный мятежами, кратковременными императорами и обесцениванием старых символов, породил особую жажду единства. В этой жажде и был услышан древний, почти забытый голос света. В то же время культ Sol Invictus нельзя считать простым заимствованием с Востока, как это часто утверждалось в учёных трудах XIX века. Да, сирийские и митраистские влияния несомненны; достаточно вспомнить эмессского бога Элагабала или иранские представления о солнечном воинстве. Однако римское Солнце оказалось удивительно римским по духу: оно было не мистическим спасителем, а гарантом порядка, победы и продолжения власти. Непобедимость его понималась прежде всего как политическая категория.
Наиболее ранним свидетельством нового почитания Sol Invictus принято считать надпись, якобы найденную в 1698 году близ Тибурской дороги, в развалинах небольшого святилища. Надпись эта, известная лишь по копии антиквара Флавия Бернарди, гласит: “Soli invicto, qui semper idem est” — «Непобедимому Солнцу, которое всегда тождественно себе». Подлинность камня до сих пор вызывает споры, однако сама формула поразительно точно выражает ту мысль, которая станет центральной для позднеримского сознания: среди всеобщей изменчивости есть нечто неизменное, не терпящее поражений. Сохранилось письмо, приписываемое сенатору Квинту Аврелию Симмахию Старшему (не путать с его более известным потомком), в котором он с тревогой пишет: «Люди больше не спрашивают, кто правит Римом; они спрашивают, кто освещает его». Эта фраза, даже если она является поздней вставкой, точно передаёт настроение эпохи, когда императорская власть всё чаще нуждалась в божественном оправдании.
Свет в тени императора
Решающим моментом принято считать правление императора Аврелиана. Историческая традиция изображает его суровым солдатом, почти чуждым метафизическим размышлениям, однако именно при нём культ Непобедимого Солнца получил черты государственной доктрины. Основание в 274 году храма Sol Invictus на Марсовом поле стало событием не столько религиозным, сколько символическим: впервые бог был поставлен в один ряд с самыми древними защитниками города. Но храм не был домом бога. Римская религия, веками державшаяся на равновесии между традицией и прагматизмом, столкнулась с редким явлением: божеством, чьё присутствие невозможно было ограничить храмом, праздником или жреческой коллегией. Sol Invictus оказался везде — и потому особенно пригоден для власти, стремившейся быть столь же всепроникающей.
По свидетельству позднего хрониста Марцеллина из Форум-Корнелия, Аврелиан лично участвовал в выборе места для храма, отвергнув несколько участков как «слишком затенённые». Этот, на первый взгляд, анекдотический эпизод нередко истолковывают как риторическое украшение, однако он удивительно согласуется с общей логикой эпохи: божество света не терпело компромиссов с тенью, будь она природной или политической. Любопытно, что первые жрецы Солнца, если верить фрагменту так называемых Acta Lucifera — документа, дошедшего до нас в пересказе христианского полемиста Фирмика Младшего, — не носили традиционных жреческих одежд. Они выходили к народу в белых туниках без знаков отличия, словно желая подчеркнуть, что Солнце не нуждается в посредниках. Это обстоятельство нередко трактуют как сознательное противопоставление старым коллегиям, чья пышность всё более напоминала о былом, но уже не действующем величии.
Именно при Аврелиане титул invictus начинает переходить от Солнца к императору и обратно, образуя замкнутый круг смыслов. Монеты того времени — подлинность которых не вызывает сомнений — изображают лучезарное божество, протягивающее правителю земной шар. Это не жест благословения, а своего рода передача полномочий. Император правит, потому что Солнце непобедимо; Солнце непобедимо, потому что Рим всё ещё стоит.
Любопытное свидетельство содержится в так называемых Комментариях Секста Кальпурния, тексте сомнительной сохранности, но необычайно точном в деталях. В нём говорится о тайных ночных обрядах, совершаемых накануне зимнего солнцестояния. Якобы в эти часы жрецы Солнца гасили все светильники храма, погружая его в полную темноту, после чего первый луч рассвета символически «побеждал» ночь. Обряд этот, если он действительно существовал, был поразительным парадоксом: культ света начинался с признания власти тьмы. Именно здесь, в этой ритуальной игре противоположностей, проявляется тонкая политическая мысль времени. Империя, пережившая распад и восстановление, нуждалась не в наивном оптимизме, а в боге, который знал поражение, но не признавал его окончательным. Sol Invictus был не вечным днем, а возвращающимся утром.
При преемниках Аврелиана культ продолжал расширяться, хотя и терял первоначальную строгость. В Риме и провинциях появлялись братства «солнечных граждан», объединявшие купцов, военных и чиновников. Их собрания, по словам анонимного автора De Ritibus Novis, отличались подчеркнутым равенством: социальные различия временно стирались перед лицом общего света. Трудно не заметить в этом отзвук старой республиканской идеи, пересказанной языком поздней империи. Однако чем сильнее Солнце становилось государственным символом, тем заметнее менялась его природа. Оно утрачивало философскую отвлечённость и всё более превращалось в знак власти, победы и законности. В этом превращении таилась опасность: божество, слишком тесно связанное с земным порядком, рисковало разделить его судьбу.
Так культ Sol Invictus, достигнув вершины своего официального признания, оказался в странном положении. Он был повсюду — на монетах, в речах, в календаре — и именно поэтому становился уязвимым. Свет, который должен был осветить всё, начинал слепить. И в этой ослепляющей ясности уже проступали контуры новой веры, готовой предложить иной ответ на тот же древний страх перед тьмой.
День, который уступил утру
К концу IV века культ Непобедимого Солнца оказался в положении, которое трудно было предсказать в дни его наибольшего торжества. Он не был побеждён в прямом смысле слова — не было указа, разрушающего его храмы, не сохранилось описаний массовых гонений на его жрецов. Напротив, Sol Invictus словно растворился в новой духовной атмосфере наступающего христианства, оставив после себя едва заметное сияние.
Последние упоминания о публичных служениях Солнцу относятся к правлению Констанция II. В одном из писем, приписываемых префекту города Меммию Виталию, говорится, что «солнечные алтари стоят без венков, но не без почтения». Эта формула, если она не является поздней литературной находкой, прекрасно характеризует эпоху: культ уже не вдохновлял, но всё ещё внушал уважение, как старый закон, который соблюдают по привычке. Сохранился фрагмент проповеди епископа Фавста из Остии, в котором он с неожиданной мягкостью обращается к прежним верованиям: «То, что вы почитали в небе, мы обрели в сердце». Эта фраза часто цитируется как пример удачной риторической стратегии, позволившей избежать резкого разрыва с прошлым. В ней нет отрицания Солнца — есть лишь перенос акцента на молодое христианство.
Тем не менее, считать культ Sol Invictus полностью исчезнувшим было бы ошибкой. Его идеи продолжали жить в образах власти и языка. Императоры-христиане всё ещё назывались «светом мира» в официальных панегириках, а монетные изображения лучезарного венца лишь постепенно уступали место более сдержанной символике. Даже архитектура новых базилик, ориентированных на восток, сохраняла древнюю привычку встречать утро лицом к восходу. В конечном счёте, Sol Invictus оказался слишком универсален, чтобы исчезнуть, и слишком абстрактен, чтобы выжить в прежнем виде. Он не выдержал не столько борьбы, сколько сравнения. Его непобедимость, столь убедительная в эпоху кризиса, утратила остроту там, где победа обещалась не в истории, а за её пределами.