✋ Жизнь не всегда проста, но у нас есть один секретный инструмент — юмор. Он помогает пережить трудные моменты, сгладить острые углы и сохранить веру в лучшее.
Смех работает как маленькая терапия: меняет восприятие, снимает напряжение и дает силы двигаться дальше.
Поэтому предлагаю ненадолго отвлечься и зарядиться позитивом. Ниже вас ждет подборка ярких мемов — те самые картинки, что умеют моментально поднимать настроение.
Но есть и особенность: среди них написана мудрая притча. Её обязательно нужно прочитать до конца. Поверьте, она стоит того: вы не только улыбнётесь, но и возьмёте с собой важную мысль. 😉
Притча: трещина в чаше тишины
Знаешь, бывают такие места на земле, которые словно притаились от времени. Не спрятались в страхе, нет, а просто отступили на шаг в сторону от грохочущей дороги суеты, прилегли в тени вековых клёнов и замерли, слушая, как шепчутся корни в глубокой, чёрной, как смоль, земле. В одно такое место, в деревеньку, затерянную меж синих холмов, что напоминали спящих великанов, покрытых бархатным мхом лесов, и пришёл однажды человек по имени Левон.
Пришёл он не случайным путником, а целенаправленно, с тяжёлым, набитым до отказу рюкзаком и с таким же тяжёлым, набитым до краёв тоской взглядом. Он искал тишины. Не просто отсутствия гула машин и голосов - этого добра хватало и в его пустой городской квартире по ночам. Он искал Тишины с большой буквы, той самой, про которую читал в старинных книгах, той, что, по слухам, жила в этих краях, в сердце древнего урочища, которое местные с почтением и опаской называли Чащей Вечного Шёпота.
Левон был художником. Вернее, он был тем, кто когда-то держал кисть, а теперь лишь сжимал в беспокойных пальцах её призрак. Источник, из которого он черпал краски для своих полотен, давно иссяк. Внутри царила выжженная, серая пустыня, и ветер гонял по ней лишь колючий песок сомнений. «Надо найти тишину, - думал он, шагая по пыльной проселочной дороге. - Впитать её, как губка, и тогда, может быть, она смоет эту пыль, вернёт краски». Он представлял её себе как некое идеальное, кристально-прозрачное состояние, вакуум, где наконец-то затихнет назойливый рой мыслей.
Деревня встретила его неспешным покоем. Воздух здесь был густой, сладкий от запаха нагретой солнцем хвои, спелых яблок из палисадников и дымка, стелющегося из печных труб. Дома, почерневшие от времени срубы, стояли, кособочась, словно прикорнув на солнышке. На лавочке у колодца сидел старик с лицом, испещрённым морщинами, похожими на русла давно усохших рек. Он неспешно вырезал ножом щепку, и тонкие, почти прозрачные завитки дерева падали ему на колени, как кудри.
- Доброго здоровья, - хрипловато сказал старик, даже не поднимая глаз. - Ищешь чего, городской?
Левон вздрогнул. Он думал, что был незаметен.
- Тишины, - выпалил он, сам удивившись своей прямоте.
Старик наконец посмотрел на него. Глаза у него были цвета мокрого шифера, но в глубине светилась тёплая, словно изнутри, искорка.
- Тишины? - переспросил он, и уголок его рта дрогнул. - Она тут, браток, повсюду. Только не всякая тишина - покой. Иная - хуже грома. В Чащу, что ли, собрался?
Левон кивнул.
- Ну что ж, путь неблизкий. С ночёвкой? У Марфы, в крайней избе за околицей, горница пустует. Она тебя и накормит, и дорогу подскажет. Только смотри… - старик замолчал, сдул со своих коленей деревянные кудри. - Смотри не только под ноги. И слушай не только ушами.
Горница у Марфы оказалась маленькой, с низким потолком, от которого пахло сушёной травой, тёплым деревом и старой, доброй пылью. Солнечный луч, пробиваясь сквозь крошечное, мутью засиженное окошко, пылил золотыми крупинками в воздухе. На стене висела вышитая полотенце-рушник с давно выцветшими, но ещё угадывающимися петухами. Левон сбросил рюкзак, и от этого движения тяжёлая глиняная кружка на столе чуть звякнула о блюдце. Звук был на удивление ясным, долгим, певучим. Он замер, прислушиваясь, как этот тон тает в неподвижном воздухе комнаты. Впервые за долгое время он что-то услышал. Не шум в голове, а звук извне, который не раздражал, а ласкал слух.
Марфа, женщина с лицом, похожим на спелое, доброе яблоко, накормила его томлёной в печи картошкой с грибами и молоком, таким густым, что ложка стояла в нём. Ела она молча, но молчание это было не неловким, а каким-то сочным, наполненным. Будто каждый кусочек, каждый глоток был важным делом, достойным полного внимания.
- В Чащу с рассветом идти надо, - сказала она на прощание, вытирая руки о фартук. - Дорога тропка есть, звериная, но видна. Дойдёшь до ручья с белой водой - это от мела в земле. От него вверх по склону, где сосны каменные. Там и будет… место.
Ночь в горнице была не просто темнотой, а плотным, бархатным пологом. Тишина за окном была густой, звёздной, и её нарушал только далёкий, грустный крик сыча и едва слышный шелест листьев. Но внутри Левона по-прежнему бушевало. Он ворочался, прокручивая в голове диалоги, вспоминая неудачи, строя планы на будущее, в котором он, наполненный тишиной, снова будет творить. Его внутренний монолог был громче любого шума. «Вот она, та самая иная тишина, что хуже грома», - мелькнуло у него, и он снова вспомнил слова старика.
С рассветом он отправился в путь. Утро было холодным, игристым. Трава, ещё не просохшая от росы, оставляла на его ботинках тёмные мокрые следы. Воздух был на вкус, как чистая, ледяная вода. Он шёл по тропе, петляющей меж стволов-исполинов. Сосны здесь действительно казались каменными - серая, потрескавшаяся кора напоминала древнюю броню. Солнце, пробиваясь сквозь хвойный шатёр, рисовало на земле длинные, косые, дрожащие полосы света, в которых кружились мириады мошек, словно живая золотая пыль.
Он дошёл до ручья. Вода в нём и вправду была молочно-белой, непрозрачной, и бежала она с тихим, бархатным журчанием, совсем непохожим на звонкий лепет обычных ручьёв. Она словно струилась сквозь вату. Поднявшись по крутому склону, Левон очутился на небольшой поляне.
И тут он остановился, затаив дыхание.
Это была не Чаща. Это был Собор.
Высоченные, прямые как свечи сосны уходили в небо, образуя живой, дышащий купол. Под ногами лежал толстый, пружинящий ковёр из вековых рыжих иголок, поглощавший любой звук. Воздух стоял совершенно неподвижный, напоённый терпким, до головокружения густым ароматом смолы, влажной земли и чего-то древнего, вневременного. Лучам солнца удавалось пробиться сюда лишь тонкими, золотыми нитями, которые висели в пространстве, словно струны незримой арфы. И была тишина.
Но какая!
Это не была мёртвая, гробовая тишина. Она была… насыщенной. Полной. Она гудела еле уловимым, низким гулом - может, от земли, может, от соков, бегущих в стволах, может, это был шум самой жизни на низких оборотах. Если прислушаться, а Левон слушал теперь всем существом, в этой тишине проступали голоса: лёгкий треск лопнувшей от жары шишки где-то наверху, падение сухой веточки, мягкое, как вздох; далёкий, приглушённый стук дятла, превращённый пространством в отрывистый, медитативный ритм; собственное биение сердца, ровное и гулкое в ушах.
Он сел на мягкий ковёр, прислонившись спиной к шершавой коре. И стал ждать. Ждать, когда же эта величественная тишина наконец проникнет внутрь, смоет муть, откроет источник. Он закрыл глаза, стараясь выгнать все мысли, сделать голову пустой и безмолвной, как это пространство.
Но чем больше он старался, тем больше внутренний шум возвращался. Беспокойство, что он что-то делает не так; нетерпение, желание скорейшего результата; память о незаконченных делах; даже планирование будущей картины, которая, конечно, родится здесь. Он боролся с этими мыслями, как с назойливыми осами, отмахивался от них, пытался их подавить. И от этого они становились только назойливее. Чувство разочарования начало подползать к горлу холодным комом. Вот она, Тишина, он в её самом сердце! А внутри всё тот же базар, тот же гам.
Он промучился так, наверное, час. Солнечные нити сместились, сменив угол. Отчаявшись, он открыл глаза, и взгляд его упал на землю прямо перед ним.
Там, среди рыжих иголок, копошился муравей. Один-единственный, несущий на своих плечах сухую, белую, втрое больше его самого хвоинку. Он катил её в гору, к крошечному холмику своего жилища. Хвоинка застревала, переворачивалась. Муравей отступал, обходил её, поддевал с другого бока, снова толкал. В его движениях не было ни суеты, ни отчаяния. Была спокойная, сосредоточенная, почти ритуальная целеустремлённость. Он просто делал. То, что должно было быть сделано. Здесь и сейчас.
Левон заворожённо наблюдал за этой микроскопической драмой. И вдруг, глядя на муравья, он перестал стараться. Перестал ждать просветления. Перестал бороться с мыслями. Он просто смотрел. И позволил мыслям течь, как той белой воде в ручье внизу. Пусть идут. Он не цеплялся за них, не гнал. Он был просто зрителем.
И тогда произошло странное. Внешняя тишина не ворвалась внутрь, не заполнила пустоту. Она… встретилась с чем-то. Тот внутренний гул, беспокойный и хаотичный, начал замедляться. Мысли не исчезли, но они потеряли свою колючесть, свою навязчивость. Они стали подобны облакам на высоком, бескрайнем небе его сознания - проплывают, меняют форму, и ты можешь просто наблюдать за их причудливой, неспешной жизнью, не отождествляя себя с ними.
Он перевёл взгляд с муравья на ствол сосны перед ним. Кора была не просто серая и потрескавшаяся. Она была вселенной в миниатюре. Глубокие борозды, похожие на каньоны; лишайники нежно-серебристого и жёлто-зелёного цветов, растущие причудливыми архипелагами; капелька смолы, застывшая янтарной слезой, в которой, если приглядеться, застыла пылинка, превратившаяся в драгоценное вкрапление; мелкие бугорки, ряды чешуек - каждый квадратный сантиметр был неповторимым ландшафтом, полным жизни и истории.
Он вдруг увидел это. Не просто отметил глазами, а воспринял всей кожей, всем нутром. Красота не обрушилась на него водопадом, не ослепила. Она тихо вошла, как входит свет в комнату, когда медленно открываешь ставни. И с этой красотой пришло чувство… невероятной, всеобъемлющей причастности. Он был не отдельным Левоном, сидящим в лесу и ждущим озарения. Он был частью этого ствола, этой иглы, которую тащил муравей, этой золотой пыли в луче солнца, этого низкого гула земли. Границы его «я» стали прозрачными, растворились, как утренний туман под лучами.
Он не знал, сколько времени прошло. Может, минуты, а может, века. Время здесь потеряло свой линейный, гончий бег. Оно стало подобно той смоле - густым, тягучим, вечным настоящим. Он слышал, как где-то далеко упала шишка, и этот звук отозвался в его грудной клетке тихим, приятным эхом. Он чувствовал, как под ним дышит земля - не рывками, а глубоким, медленным, почти незаметным движением. Он вдыхал воздух, и казалось, что он вдыхает сам свет, саму тишину.
Мысль о картине, о творчестве пришла снова. Но теперь это была не мучительная, требовательная идея, а лёгкое, почти невесомое наблюдение: «Какая красота». И всё. Без желания немедленно запечатлеть, присвоить, выразить. Просто констатация факта, наполненная таким благоговением, что в ней не оставалось места для эго.
Солнце сместилось ещё, и один из золотых лучей упал прямо ему на колени, осветив его собственные руки. Он посмотрел на них, на эти знакомые, прожившие с ним всю жизнь инструменты. На ссадину на костяшке указательного пальца, оставшуюся от неловкого движения неделю назад. На рисунок вен под тонкой кожей, похожий на карту крошечных голубых рек. На ноготь, на котором была едва заметная продольная полоска. Он смотрел, и эти руки казались ему уже не совсем его собственными, а удивительными, сложнейшими творениями природы, такими же чудесными, как ствол сосны или крыло бабочки. В них тоже была своя, внутренняя тишина, своя мудрость костей и мышц.
Когда он наконец поднялся, то сделал это не резко, а плавно, как поднимается туман. Мышцы немного затекли, но это было приятное, живое ощущение. Он стряхнул с одежды несколько прилипших рыжих иголок и повернулся к обратной дороге. Внутри не было восторга, ликования, триумфа «я достиг!». Было глубокое, спокойное, как вода в лесном омуте, умиротворение. Источник не открылся. Он и не закрывался. Он просто был. А Левон наконец-то перестал мешать ему течь, перестав рыть землю в его поисках.
Обратный путь был тем же, но всё было иным. Он не шагал, а, казалось, плыл по тропе. Он не смотрел под ноги, опасаясь споткнуться, а смотрел вокруг. Заметил, как папоротники разворачивают свои кулачки-листья, словно просыпаясь. Услышал, как разные птицы поют в разных «этажах» леса, создавая сложную, полифоническую симфонию, в которой не было ни одной фальшивой ноты. Почувствовал, как меняется запах воздуха - у ручья он был влажным, меловым, на поляне - смолистым, а ближе к деревне в него вплетались нотки дыма и свежескошенной травы.
В деревне уже сгущались вечерние сумерки. Небо на западе полыхало персиковым и сиреневым, а первые звёзды, будто крошечные серебряные гвоздики, вбивались в бархатный полог на востоке. На лавочке у колодца, в том же положении, сидел старик. Он вырезал уже другую щепку.
Левон подошёл и молча сел рядом. Старик кивнул, не прерывая работы.
- Ну что? - спросил он наконец, выдувая тонкую стружку с ладони.
- Я… слышал тишину, - тихо сказал Левон. - Но она была не снаружи.
Старик усмехнулся, и его морщины разбежались лучиками от глаз.
- Так. А внутри-то что?
Левон искал слова. Они приходили медленно, как бы нехотя, не желая дробить целостность пережитого.
- Весь мир, - выдохнул он наконец. - Весь мир, который… всегда был здесь. Внутри и снаружи. И границы нет. И спешить некуда.
Старик перестал вырезать. Положил нож и заготовку на колени. Посмотрел на проступающие во тьме очертания холмов.
- Это оно и есть, - сказал он просто. - Тишина - она не для ушей. Она - для души. Когда душа перестаёт метаться, как перепёлка в клетке, и садится на своё законное место, вот тогда и наступает покой. И тогда в этой тишине слышно всё: и траву растущую, и землю дышащую, и звёзды поющие. Ты не нашёл тишину, парень. Ты её отпустил. И она, глядь, всегда тут и была, прикорнув на печке, ждала, когда ты шуметь перестанешь.
Левон остался в деревне. Не навсегда, а на какое-то время, которое само решило, сколько ему быть. Он снял ту же горницу у Марфы. Он не рисовал сразу. Сначала он просто жил. Помогал Марфе по хозяйству - колол дрова, носил воду из колодца. Учился чувствовать вес топора в руках, упругий отскок полена, музыкальный звон ведра, опускаемого в глубокую, тёмную прохладу колодезной шахты. Он слушал, как потрескивают дрова в печи, наблюдал, как танцует пламя, такое живое, постоянно меняющееся, и в то же время вечное в своей сути. Он ходил в лес не за тишиной, а просто так. Сидел на той же поляне, но уже не ждал ничего. Он был.
А потом, однажды утром, он проснулся и почувствовал лёгкое, почти физическое желание - не создать шедевр, а просто оставить след. Как муравей тащит свою хвоинку. Он достал из рюкзака маленький, потрёпанный блокнот и карандаш. Он не стал искать «вид». Он просто сел на пороге избы и начал рисовать то, что было перед глазами: кривую берёзку у плетня, на которую только что приземлилась ворона; старый, покосившийся журавль колодца; тень от сарая, длинную и синюю, как лужа после дождя. Он рисовал не для галереи, не для зрителей. Он рисовал, потому что это было естественным продолжением его дыхания, его взгляда, его присутствия здесь. Линии выходили уверенными, но не жесткими. Они были живыми. В них не было страха сделать ошибку, потому что в том состоянии, в котором он пребывал, не было понятия «ошибка». Был просто процесс. Была встреча карандаша с бумагой, встреча его зрения с миром.
Так прошли дни, сложившись в недели. Он наполнил блокнот зарисовками: портрет Марфы, когда она замешивала тесто, с лицом, сосредоточенным и светлым; старик у колодца, весь ушедший в таинство рождения из дерева тонкой стружки; лесные этюды - коряга, похожая на дракона, лужа, в которой отражалось клочок неба, собственные загрубевшие, но удивительно ловкие теперь руки. Он не думал о стиле, о технике. Он просто позволял руке следовать за глазом, а глазу - за сердцем, которое теперь билось в унисон с медленным, великим пульсом этого места.
И однажды, разбирая вещи на чердаке, он нашёл её. Старую, глиняную чашу. Она была покрыта толстым слоем пыли, в паутине. Он осторожно взял её, сдул пыль, протёр рукавом. Чаша была простой, грубоватой работы, без глазури, цвета тёплой, обожжённой глины. Но в её боку, от самого края и почти до дна, шла тонкая, едва заметная трещина. Не сквозная, а так, волосок. Кто-то, видимо, счёл её бракованной, ненужной и отправил на чердак доживать свой век.
Левон отнёс чашу вниз, к ручью, и тщательно вымыл. Вода сбегала по её бокам, и трещина, наполненная влагой, проступила тёмной, изящной линией, похожей на росчерк пера на древнем свитке. Он принёс её в горницу, поставил на стол. И долго смотрел на неё. В этой чаше было что-то цельное, законченное, несмотря на изъян. Нет, не несмотря. Благодаря. Трещина не ломала её, не делала ущербной. Она делала её уникальной. Она была её историей, её характером. Через эту трещину, если вдуматься, чаша дышала. В неё могла попасть пыль, свет, сам воздух. Она была не идеальным сосудом, но живым.
Он налил в чашу воды из кувшина. И тут произошло чудо. Луч заходящего солнца, пробившись сквозь окошко, упал точно на ту самую трещину. Вода внутри чаши заиграла. Свет, преломляясь в трещинке, отбросил на белую стену избы дрожащее, золотистое пятно, внутри которого танцевала живая, световая завитушка - отражение того самого излома. Дефект стал источником света. Ненужная вещь превратилась в волшебный фонарь.
Левон замер. В нём что-то щёлкнуло, как щёлкает последний замок в сложном механизме. Он понял. Всё понял. Его собственная «трещина» - эта внутренняя опустошённость, потеря вдохновения, смятение - она не была поломкой. Она была тем самым местом, куда теперь, когда он перестал бороться и позволил всему быть, мог проникнуть свет. Весь свет мира. Его творческий источник не иссяк. Он просто изменил русло. Он начал течь не через напорное желание «создать», а через тихое, внимательное «быть». Трещина в чаше его души стала не раной, а порталом. Портал в то самое умиротворение, в ту тишину, которая была переполнена смыслом.
Он не стал немедленно рисовать эту чашу. Она стояла на его столе, и каждый день, когда солнце заходило, она отбрасывала на стену свой таинственный, зыбкий знак. Напоминание.
Когда пришло время уезжать, Левон был другим человеком. Не просветлённым мудрецом, нет. Просто человеком, который обрёл мир внутри. Он знал, что в городе его ждёт суета, шум, требования, дедлайны. Но он также знал, что уносит с собой нечто нерушимое. Тот внутренний собор, ту поляну тишины, которую нельзя потерять, потому что она - часть его самого. И ту чашу. Он аккуратно завернул её в мягкую ткань и положил в рюкзак, теперь уже набитый не тоской, а блокнотами с зарисовками и тем самым ощущением полноты.
Марфа на прощание дала ему горшочек мёда и хлеб, испечённый в той самой печи. Старик у колодца просто пожал ему руку, и его ладонь была шершавой, тёплой и невероятно крепкой.
- Не теряй, - сказал он, и больше ничего.
- Не потеряю, - ответил Левон. И это была клятва.
Дорога обратно в город была той же, но иной. Теперь он видел не просто ландшафт за окном автобуса, а дышащее, живое существо. Поля, переливающиеся на ветру, как шкура огромного зверя; лесные массивы, тёмно-зелёные и таинственные; даже придорожные столбы и провода на фоне огромного неба казались ему частью какой-то великой, не всегда понятной, но гармоничной композиции.
Вернувшись в свою квартиру, он первым делом не включил свет, а поставил на подоконник ту самую чашу. Городские огни, жёлтые и холодные, отразились в стекле, но внутри комнаты было темно и тихо. Он достал блокноты, разложил их на столе. И сел. Тишина здесь была другой - снаружи доносился гул машин, гудки, чьи-то голоса. Но внутри него самого теперь жила та, иная тишина. Та, что полна. Он прислушался к городскому гулу - и услышал в нём свою собственную, новую музыку. Ритм. Дыхание огромного организма. Это уже не раздражало. Это было просто фактом. Частью мира.
Он взял кисть. Не с трепетом, а с лёгкой, уверенной нежностью, как берёшь руку старого друга. На палитру выдавил краски. И начал. Не с огромного, концептуального полотна. А с маленького этюда. Вида из своего окна - небоскрёбов, огней, клочка неба между ними. Он писал не город как символ отчуждения, а город как явление природы, как ещё один лес, только из бетона и света. И в этой работе не было борьбы, не было муки творчества. Была радость. Тихая, глубокая, как родник, радость от самого процесса, от встречи с миром через краски.
А на подоконнике, в темноте, стояла простая глиняная чаша с трещиной. И когда утром первый луч солнца, пробившись сквозь смог, упал на неё, она снова отбросила на белую стену комнаты дрожащий, золотой знак. Знак того, что самое глубокое умиротворение и самый чистый свет часто рождаются не в идеальной глади, а там, где жизнь оставила свою отметину, свою неповторимую, исцеляющую трещину.
Эта история - не о бегстве от мира, а о возвращении к его сути. Она о том, что покой мы ищем не в безмолвии пустыни или глухой тайги, а в тихом уголке собственной души, который всегда был с нами, но заглушался грохотом наших же ожиданий и страхов. Истинное умиротворение приходит не тогда, когда мы наконец достигаем желанной цели, заставляя мир вокруг замолчать, а в тот миг, когда мы перестаём сражаться с жизнью, расправляем плечи и позволяем ей течь сквозь нас - со всей её красотой, шероховатостью и несовершенством. Оно рождается из простого, безоценочного внимания к тому, что есть здесь и сейчас: к шелесту листьев, к усилию муравья, к трещине в старой чаше. И тогда мы обнаруживаем, что тишина - это не отсутствие звуков, а полнота бытия, и свет проникает в нашу жизнь именно через те самые, казалось бы, изломанные и уязвимые места, превращая наши «несовершенства» в уникальные проводники мудрости и творчества. Мир уже цел и прекрасен, и наше умиротворение - это всего лишь тихое, благодарное согласие занять в нём своё маленькое, но чудесное место.
ВСЕ ЛУЧШИЕ МЕМЫ и ПРИТЧИ - ЗДЕСЬ 👇
.
Друзья, если вам нравятся мои публикации - вы можете отблагодарить меня. Сделать это очень легко, просто кликайте на слово Донат и там уже как вы посчитаете нужным. Благодарю за Участие в развитии моего канала, это действительно ценно для меня.
Поблагодарить автора - Сделать Донат 🧡
.
