Записки иеросхимонаха Агафодора (Буданова) донесли до нас поразительную историю брата Ф. Этот ветеран Крымской войны, отмеченный ранением, искал спасения в монастыре, но спустя два года вновь вернулся в мирскую суету. Однако мир не дал ему покоя, и через несколько лет он снова ощутил непреодолимое желание посвятить себя монашеской жизни.
Игумен Макарий, помня о его непостоянстве, колебался, стоит ли принимать его вновь. Лишь заступничество духовника, старца Иеронима, смягчило сердце игумена. Брату Ф. было даровано послушание на винограднике, в помощь повару, где он и начал свой путь в смирении. Однако старший повар отличался нравом суровым и несдержанным. Он не раз попрекал послушника, а однажды в гневе и вовсе прогнал его прочь. Сокрушенный горем, брат Ф. уединился в своей келье, где, оплакивая свою участь, в изнеможении опустился на постель...
Внезапно в келье предстали двое: один — сияющий, облаченный в диаконский стихарь, другой — мрачный и темный.
«И вот, — рассказывал брат Ф., — светлый обратился ко мне со словами:
“Пойдем!”»
Я поднялся, не осознавая, куда меня ведут. Они воспарили над землей, увлекая меня за собой по воздуху. Бросив взгляд на свою постель, я увидел там лежащее тело — мое собственное. Стало ясно: тело осталось в келье, а в путь отправилась душа.
Вскоре мы достигли сада, окруженного стеной с воротами, в которые и проследовали. Внутри, вдоль стены, стояли полчища бесов. В руках они держали свитки, испещренные моими грехами — как раскаянными, так и забытыми, — и с обличительной яростью указывали мне на них.
Ангел, мой спутник, указал на крепость вдали и произнес, имея в виду нераскаянные прегрешения:
«Покайся в этих грехах, иначе твое место будет там, ибо за них нет прощения без покаяния».
Бесы подняли неистовый крик, перечисляя все мои проступки, и стали передавать свои хартии стоявшему рядом со мной демону. Тот складывал их на одну чашу весов, в то время как Ангел на другую возлагал мои добродетели.
На чашу добродетелей легли спасенные им жизни: двое утопающих и один замерзающий. Туда же были положены все его скорби и слезы: детские падения и ушибы, голод, когда мать забывала его накормить, обиды от сверстников, школьные наказания — всякая боль и несправедливость. Милостыня, забота о сиротах и сестрах, все болезни, перенесенные без ропота, — все это было сочтено за добродетель. Даже раны, полученные в сражениях, плен у разбойников в Сибири и отказ поддаться их искушениям были взвешены как подвиг. Величайшей добродетелью сочли спасение матери от злодея, которого он сам столкнул в подвал; хотя мать и умерла от страха неделю спустя, ее жизнь была спасена. Паломничество с искренней молитвой, соблюдение постов, сострадание к людям и даже милость к животным — все нашло свое место на чаше весов.
Ему было явлено, что за спасение других и его самого святитель Николай уберег от потопления. Терпение в напастях и скорбях также было учтено. Но, несмотря на множество добрых дел, чаша грехов все равно перевешивала. Тогда Ангел повелел:
«Принесите его платок».
Когда платок принесли и положили на чашу добродетелей, он один перевесил все грехи. Это был платок, пропитанный слезами, пролитыми в юности. Хозяйка, у которой он жил, не сумев склонить его ко греху, жестоко избивала его три дня. После очередных побоев он, рыдая, уснул в темном чулане, оставив мокрый от слез платок рядом. Случайно заглянувшая служанка была поражена: платок сиял, словно солнце.
Затем на чашу грехов легли: сквернословие в адрес людей и животных, ненависть, невоздержание в пище и питье, воровство — даже самое малое, вроде яблок в детстве, — присвоение чужого, обман в дележе пищи, споры, драки и многое другое.
Суд надо мной вершился дважды: мирской и монашеский. За деяния до монастыря судили как мирянина, а за все, что было после, — как монаха, даже за грехи, совершенные в миру после ухода из обители. На мирском суде меня оправдал тот самый платок, омоченный слезами. Однако монашеский суд приговорил меня к адским мукам, ибо здесь не нашлось ничего, что могло бы меня оправдать.
Когда я вошел в судилище, там восседали трое: покойный игумен Герасим, усопший духовник Иероним и нынешний игумен Макарий. Отец Иероним, увидев меня, вопросил:
«Отец Макарий, почему же ты не постриг его?»
На что игумен ответил:
«Я его не принимал».
«Но я его принял», — возразил старец Иероним.
Между ними разгорелся спор, но внезапно врата отворились, и вошел святой великомученик Пантелеимон. Обратившись к судьям, он властно произнес:
«Прекратите спор — я его принял».
Суд возобновился. Перебрав все мои грехи, совершенные с момента первого поступления в монастырь, меня осудили.
Затем меня вывели и повели к той самой крепости. Железные врата распахнулись, и я оказался внутри. Там простиралось озеро кипящей смолы, черной, как сама бездна. Дым от него поднимался до небес, образуя черную тучу, над которой кружили белые создания, подобные лебедям, — то были Ангелы. Когда меня ввергли в это озеро, тотчас меня облепили несметные черви, подобные змеям, впиваясь в плоть и причиняя немыслимые страдания от жара кипящей смолы. Не знаю, как долго длилась эта мука, но врата крепости вновь отворились, и вошел святой Пантелеимон. Он поспешно спросил, не приводили ли сюда меня. Получив утвердительный ответ, он сказал:
«Еще не время, он должен вернуться к жизни».
Тогда один из Ангелов, паривших над озером, спустился, извлек меня из пламени и передал святому Пантелеимону, который и вывел меня из этого страшного места.
Путь к первому, мирскому, судилищу пролегал через дивный сад, где прогуливались и миряне, и духовные лица. Вдоль дорожек стояли белые диваны для отдыха, и дивно пели птицы. Я спросил, не рай ли это, но получил ответ:
«Нет, это лишь его преддверие. Рай — там, вдали».
Деревья в саду были плодовыми, но невиданного вида: яблоки размером с арбуз. Этим же садом мы шли и ко второму, монашескому, суду.
После осуждения путь мой пролегал уже не садом, а мрачным горным лесом. На обгоревших пнях висели старые монашеские наметки, а между ними виднелись фигуры монахов с печальными лицами, чьи рясы и мантии развевал скорбный ветер.
Когда же я был освобожден от мучений, некоторые знакомые монахи подходили ко мне с просьбой о молитве. Ангел показал мне и другие места. В одном я увидел своего родного брата, умершего в двадцать лет, лежащего связанным по рукам и ногам. Проходя мимо врат рая, я издали увидел другого своего брата. Этот брат при жизни был убогим и юродивым, всеми гонимый и презираемый. Он умер в двадцать пять лет. Там, в раю, нашли свое жилище и некоторые из наших монахов.
Над раем сиял неземной белый свет. Деревья поражали красотой, а их цветы были огромны, как шапки. Далее мы подошли к замку с железными воротами, из-за которых доносились невыразимые крики и плач.
«Здесь заточены самоубийцы, — сказал Ангел, — и один из ваших здесь…»
Так, завершив наш путь, мы вернулись к исходной точке, и мне было велено войти обратно в свое тело. Это состояние отсутствия продолжалось около часа или более».
Очнувшись, брат Ф. поведал обо всем игумену Макарию и своему духовнику. После этого он прожил в монастыре еще пятнадцать лет, неся различные послушания, и в итоге был пострижен в великую схиму.
Из записок иеросхимонаха Агафодора (Буданова) (1845 -1920 г.).
Слава Богу за всё!