Крещение Господне. Мороз, хрустящий под ногами, как колкий сахар. Воздух звенит от стужи и колокольного звона, плывущего над рекой. У проруби – длинная очередь. Люди в шерстяных носках и купальных халатах, с озаренными лицами и сомнением в глазах.
Аурика стояла, переминаясь с ноги на ногу, и чувствовала, как внутренняя дрожь берет верх над волей. Она пришла не за благословением, а за чудом. За тем, чтобы ледяная вода смыла тяжесть года – потерю работы, одиночество в шумном городе, тихое отчаяние, поселившееся в сердце. Она верила в эту силу – силу очищения, обновления, чуда.
Перед ней был мужчина, широкоплечий, с типичным «не моё это» во всей осанке. Федор. Его уговорила сестра, настойчиво и слезно. «Хоть раз в жизни, Федя! Для души!». Он согласился, но внутренне бухтел: «Сумасшествие. Архимед в ванне открытия делал, а мы тут… в полынью».
Очередь двигалась. Аурика видела, как люди окунались – с криком, со смехом, с благоговейным молчанием. И выходили другие – сияющие, с красными пятнами на коже и широкими улыбками.
– Боишься? – неожиданно для себя спросил Федор, обернувшись. Его голос был низким, немного хрипловатым от мороза.
– Да, – честно призналась Аурика. – А вы?
– Я больше замерзнуть боюсь, – пробурчал он, но в его глазах мелькнуло что-то теплое, почти улыбка. – Давайте уж вместе, раз дошло до этого. А то я, пожалуй, сбегу.
Их подвела к краю проруби бородатый мужик в спасательном жилете. Ледяная купель, черная, как глаз, дышала морозным паром.
– По очереди? – спросил Федор, уже снимая куртку.
– Вместе, – выдохнула Аурика. Вдруг стало понятно, что одной – невыносимо страшно.
Они шагнули на деревянный настил. Рука Федора неожиданно нашла ее руку – сильную, надежную. Это был не порыв, а просто жест поддержки, крепкое рукопожатие на краю ледяной бездны.
– На раз-два-три, – сказал он. – Держись.
Раз. Два.
На счет «три» мир рухнул в оглушающую, белую тишину. Ледяные иглы впились в кожу, сдавили виски, выгнали воздух из легких. Мысли остановились. Осталось только чистое, первобытное ощущение. Боль? Нет. Шок. Абсолютный, всепоглощающий.
Аурика не чувствовала дна под ногами. Она чувствовала только его руку, которая не разжалась, а сжалась еще крепче. В этом ледяном аду эта связь была единственной реальностью, якорем.
Они вынырнули почти одновременно, с всхлипом, набирая воздух. Помощник уже тянул их за локти. На берегу их обернули в шерстяные одеяла. Дрожь била так, что стучали зубы. Но внутри Аурики происходило нечто необъяснимое. Тяжесть, та самая, что грызла ее месяцами, исчезла. Растаяла, испарилась. Осталась только невероятная легкость и жаркое, пьянящее чувство жизни, бьющей через край.
Она повернулась к Федору. Он сидел на скамейке, обернутый в старый армейский бушлат, и смотрел на нее. И в его глазах не было ни скепсиса, ни иронии. Было изумление. Чистое, детское изумление, как у человека, внезапно прозревшего.
– Я… не замерз, – пробормотал он, и его губы растянулись в широкой, неловкой улыбке. – Совсем. Внутри – пожар.
– Я знаю, – прошептала Аурика. И тоже заулыбалась, чувствуя, как тепло разливается изнутри, согревая пальцы ног.
Он предложил подвезти ее до дома – машина была рядом. В салоне пахло бензином и мятной жвачкой. Молчание между ними было не неловким, а насыщенным, как воздух после грозы. Они говорили обо всем и ни о чем. О том, как странно чувствовать жар в двадцатиградусный мороз. О звоне в ушах, который еще не прошел. О вкусе горячего чая из его термоса, который он разделил с ней пополам.
Он узнал, что она реставратор старых книг. Она – что он инженер, строит мосты. Он сказал, что всегда считал чудо – метафорой. Она ответила, что сегодня поняла: чудо – это когда лед внутри тает быстрее, чем лед снаружи.
Через неделю Федор принес ей в мастерскую толстенный фолиант по архитектуре XIX века – «Для вдохновения». Через месяц они вместе ходили в кино, и его рука снова нашла ее руку, но уже в темноте кинозала, и уже не отпускала. Через полгода Федор, человек точных расчетов и чертежей, опустился перед ней на одно колено без всякого плана и рассчитанной сметы, а просто потому, что больше не мог иначе.
Они обвенчались в той же маленькой церкви, у реки. А после, в их первую совместную Крещенскую ночь, они снова пришли к проруби. Теперь уже не чужие, боящиеся друг друга и холода люди, а одно целое.
Стоя на краю, Аурика посмотрела на мужа. В его глазах она видела отражение звезд и ту самую тихую радость, что жила в ее сердце.
– Помнишь? – спросила она.
– Каждую секунду, – ответил он.
И, взявшись за руки, они шагнули в черную, жгучую воду. Не за чудом. Они уже обрели его. Они шагнули домой – в ту самую чудесную силу, что когда-то, в лютый мороз, навсегда растопила лед между двумя одинокими сердцами.