Новый год, как известно, время коллективного безумия.
Одни верят, что если открыть шампанское ровно в полночь, жизнь станет лучше.
Другие верят, что если написать бывшему, то это знак судьбы.
А третьи, как выяснилось, получают духовный сан.
Про Сати Казанову я узнал утром первого января.
Голова ещё не очень понимала, что происходит, но телефон уже знал всё.
— Ты слышал? — написал мне приятель. — Она теперь пандит.
— Это кто? — спросил я.
— Это вроде как монах, но без бегства от цивилизации.
— То есть можно и медитировать, и ипотеку платить?
— Примерно так.
Формулировка мне понравилась.
Духовность с рассрочкой.
Пока вся страна доедала салаты и обсуждала, кто вчера сказал лишнего, где-то в Германии, в храме, где тишина устроена как архитектурный элемент, Сати держала на руках ребёнка и думала, что день будет обычным.
— К вам передали, — сказали ей.
— Что передали?
— Учитель просит подойти.
Фраза «учитель просит» в духовной среде звучит как вызов в штаб-квартиру.
Она подошла.
Учитель посмотрел на неё внимательно и без спешки.
— Ты готова? — спросил он.
— К чему? — уточнила она.
В зале, по её словам, стало очень тихо.
Даже те, кто пришёл просто посидеть, вдруг почувствовали, что сейчас будет что-то серьёзное.
— Мы выбрали девять человек, — сказал гуру. — Ты одна из них.
— Но у меня ребёнок…
— Именно поэтому.
Ответ, надо признать, был неожиданный.
В обычной жизни за такое обычно просят подойти позже.
— А что это значит? — спросила она.
— Это значит, что теперь ты несёшь не только свою практику, но и ответственность за других.
Вот тут, мне кажется, большинство людей уже попытались бы сделать вид, что не расслышали.
Но, как выяснилось, выбора особого не было.
Позже она рассказывала:
— Я не планировала, не просила, не готовилась. Просто пришла, и всё изменилось.
Я это слушал и думал:
в шоу-бизнесе так не бывает.
Там всё планируют, репетируют, согласовывают.
А тут — раз, и духовный апгрейд.
Новость, конечно, сразу пошла гулять.
— Она ушла в монастырь!
— Да нет, она осталась с семьёй!
— Тогда что это за монастырь?
— Современный!
Современный монастырь — это, судя по всему, когда ты утром медитируешь, днём готовишь суп, а вечером отвечаешь на рабочие письма.
— А что, так можно было? — спросил меня знакомый.
— Можно, — сказал я. — Просто раньше об этом не писали.
В группу, как выяснилось, вошли только семейные люди.
Пятеро мужчин, четверо женщин.
Никаких беглецов от жизни, наоборот — те, кто в жизни по уши.
— Значит, это не про отшельничество, — сказал я приятелю.
— Это про то, что духовность проверяется в очереди за продуктами, — ответил он.
Фраза, кстати, достойная рамки.
Публику же волновало совсем другое.
— Она теперь бросит сцену?
— Она теперь будет петь только мантры?
— Она теперь вообще нормальная?
Вопрос «нормальная ли» всегда возникает там, где человек перестаёт быть удобным.
Сати, к их разочарованию, никуда уходить не собиралась.
— Музыка — это и есть мой способ служения, — сказала она. — Я не хочу разделять жизнь на «духовное» и «обычное».
И вот тут началась вторая серия обсуждений.
— Ну конечно, удобно: и сцена, и святость.
— Да ей просто хочется выглядеть глубже.
— А может, ей просто так легче дышать?
Последнюю версию обычно произносят тихо, потому что она требует сочувствия, а это у нас не самый популярный жанр.
Про её путь вообще говорят как про длинный сериал с неожиданными поворотами.
Сначала — поп-группа, гастроли, камеры, продюсеры с выражением лица «мы из тебя сделаем бренд».
Потом — сольная карьера, поиск своего звука, эксперименты.
Потом — йога, вегетарианство, этника, философия.
Теперь — духовный сан.
— Она всё время меняется, — сказал мне один критик.
— А кто не меняется, тот просто стареет, — ответил я.
Анна, Сати, Марина — неважно. У нас вообще не любят, когда человек выходит за рамки привычного образа.
— Ты была поп-звезда, будь добра, оставайся ею навсегда.
А если не хочешь — будь готова к вопросам.
Про материнство она теперь говорит спокойно, без пафоса, но с какой-то особенной серьёзностью.
— Ребёнок не верит в красивые формулировки, — сказала она. — Он верит только в то, как ты рядом.
И это, признаться, звучит куда строже любого духовного устава.
— Получается, ты теперь всё время должна быть примером? — спросили её.
— Я и раньше была примером, — ответила она. — Просто теперь я это понимаю.
Вот это, кстати, был опасный момент для публики.
Потому что пример — это всегда упрёк.
— Значит, она теперь лучше нас? — возмущались в комментариях.
— Нет, — хотелось сказать, — она просто занята.
Занята семьёй, практикой, музыкой и попыткой не сойти с ума от всего этого одновременно.
— Ты думаешь, это надолго? — спросил меня приятель.
— Если это не мода, а привычка жить — то да, — сказал я.
И тут мы подошли к самому скандальному.
Она никому ничего не доказывает.
Не устраивает исповедей.
Не объясняет свой путь пошагово.
В мире, где каждый шаг принято сопровождать публикацией и пояснительной запиской, это выглядит почти вызывающе.
— Она как будто вышла из игры, — сказал кто-то.
— Нет, — подумал я, — она просто перестала играть для зрителей.
А это, как известно, самый опасный поступок для публичного человека.
Потому что публика не любит, когда с ней перестают советоваться.
Мы хотим знать, почему, зачем, ради чего и кто посоветовал.
Мы хотим участвовать в чужой биографии, как в голосовании.
А тут — без референдума.
И вот что получается:
певица становится пандитом,
а скандал устраивает не она, а мы.
Мы спорим, правильно ли это.
Нормально ли это.
Настоящее ли это.
А она тем временем живёт.
И, судя по всему, довольно спокойно.
И вот тут становится особенно неловко: человек просто сменил способ жить, а общество ведёт себя так, будто у него отобрали развлекательную программу. Потому что духовность без истерик, без громких признаний и без разрывов контрактов — это слишком скучно для новостей и слишком тревожно для зрителей. Нам нужно, чтобы кто-то либо падал, либо взлетал. А когда кто-то просто идёт — это воспринимается как подозрительное уклонение от правил.
Мы вообще плохо переносим чужую внутреннюю работу. Она не видна, её нельзя оценить, ей нельзя поставить лайк за эффектный ракурс. Гораздо удобнее обсуждать костюмы, титулы и формулировки. Поэтому и возникает нервное: «А зачем ей это?», «А не секта ли это?», «А не пиар ли это?» — как будто человеку обязательно нужна выгода, чтобы меняться. Мы так привыкли к рынку, что не верим в искренние мотивы без кассового чека.
И, пожалуй, самый дерзкий поступок во всей этой истории — не новый духовный статус, а отказ превращать его в шоу. Не продавать трансформацию, не объяснять её до последней запятой и не просить разрешения на собственную жизнь. В мире, где все кричат о себе, тишина вдруг стала формой бунта. И, судя по реакции, самой скандальной из возможных.