В деревушке Залесье, затерянной среди густых еловых лесов, из поколения в поколение передавали одно негласное правило: на святки не ходи в старую часовню. Говорили, что ещё до революции, когда здесь стояла усадьба барина Волкова, местные барышни тайком бегали туда гадать на суженого. И будто бы одна из них, Лизавета, так страстно желала увидеть своего будущего мужа, что произнесла запретный заговор — и больше её никто не видел. С тех пор часовня стояла заброшенной, а в святочную неделю в деревне старались не оставаться в одиночестве после заката.
Но молодёжь, как водится, смеялась над «бабьими сказками». И вот в крещенский сочельник трое подружек — Марья, Дарья и Глафира — решили доказать, что всё это выдумки.
Они собрались в доме у Марьи. На столе лежали атрибуты для гаданий: зеркало в резной дубовой оправе (бабушкино, с потемневшей амальгамой); семь восковых свечей (чёрные — для «серьёзного» обряда); чаша с водой (чтобы «увидеть лик суженого»); нитка с иголкой (для гадания «кто первым замуж выйдет»).
— Может, не надо? — робко спросила Марья, глядя, как Дарья чертит мелом круг на полу.
— Трусишь? — усмехнулась Глафира, её глаза блестели от азарта. — Говорят, если правильно сделать, суженый явится прямо в зеркало. Хоть посмотрим, какие нынче женихи в загробном мире!
Все рассмеялись, но смех получился натянутым.
В полночь они отправились в часовню. Луна светила тускло, сквозь облака, а снег скрипел под ногами, будто кто-то шёл следом.
Внутри пахло сыростью и старым деревом. На стене висело то самое зеркало — огромное, в позолоченной раме, с трещиной посередине.
— Итак, — произнесла Глафира, зажигая свечи. — Говорим трижды:
«Суженый‑ряженый, явись, в зеркале покажись. Не пугайся, не беги, лицо своё покажи».
Они повторили заговор. Сначала ничего не произошло. Лишь пламя свечей дрогнуло, да где-то в углу зашипело — словно мышь пробежала.
Но потом зеркало затуманилось.
Из глубины проступил силуэт — высокий мужчина в длинном сюртуке. Лица не было видно, но девушки почувствовали, как по спине пробежал холодок.
— Он… он улыбается! — прошептала Дарья, указывая на отражение.
Улыбка незнакомца и впрямь была нечеловеческой — слишком широкой, с углами, загнутыми кверху, как у куклы. А затем он поднял руку и медленно провёл пальцем по стеклу, будто рисуя что-то.
«Кто увидит моё лицо — того я заберу», — донёсся шёпот, будто ветер пронёсся по часовне.
Глафира, всегда самая дерзкая, вдруг шагнула вперёд:
— Покажись! — крикнула она, протягивая руку к зеркалу. — Я не боюсь тебя!
Стекло вздрогнуло. Трещина на раме расширилась, и на мгновение в отражении мелькнуло его лицо: бледное, с запавшими глазами и губами, растянутыми в оскале, словно у мертвеца.
В тот же миг свечи погасли.
— Бежим! — закричала Марья.
Они бросились к двери, но та не открывалась. Из темноты доносился шелест:
«Вы позвали — я пришёл. Теперь вы мои…»
На следующее утро деревенские нашли девушек в часовне.
Марья сидела на полу, обхватив колени, и без конца повторяла: «Он улыбался… он улыбался…». Дарья стояла у зеркала, прикасаясь пальцами к стеклу, будто хотела снова его вызвать. Глафира… её нашли лежащей перед алтарём. В руках она сжимала осколок зеркала, а на лице застыла та же неестественная улыбка.
Врачи сказали — шок, истерия. Но старожилы знали: они увидели то, что видеть не должны были.
С тех пор в Залесье больше не гадают в святочную неделю. А если ночью пройти мимо часовни, говорят, можно услышать, как там тихо повторяют:
«Суженый‑ряженый, явись…»
И кто знает — может, он уже рядом. Может, он всегда был рядом.