Житейские истории
Этот день в календаре отмечен особым, леденящим душу названием — Страшный. 11 января. В старину бабушки, поправляя платки, шептали, что в эту ночь граница между мирами истончается до предела. Не та зыбкая граница, что в Святки, когда можно гадать о суженом, а другая — черная, бездонная. В ночь на Страшный день просыпается та тьма, что живет не в лесу, а внутри человека. И выходит наружу.
В нашем городке эту дату никто не афишировал, но все помнили. Помнили и старались к закату быть дома. В тот год зима была свинцовой, снег лежал неделями не белый, а серый, будто впитал в себя всю копоть и усталость коротких дней. Я тогда работал в газете, и редактор, хмурый дядька, сам не суеверный, дал мне задание: «Съезди в отдаленный район, там бабулька одна, Агафья Степановна, живет. Говорят, последняя, кто старые обряды помнит. Возьми интервью. Про "ихний" этот… Страшный день». В голосе его слышалась усмешка, но глаза были серьезны.
Добирался я долго. Автобус, потом на попутке, а последние три километра — пешком по укатанной снежной дороге. Изба Агафьи Степановны стояла на самом краю деревни, у самого леса. Не покосившаяся, нет. Крепкая, темная от времени, с маленькими, словно прищуренными, окнами. Меня встретила тишиной и запахом сушеных трав. Сама хозяйка оказалась не хрупкой старушкой, а женщиной могучего сложения, с руками, знавшими всякую работу, и взглядом, который видел не тебя, а что-то сквозь тебя.
«Пришел про Страшный день узнавать?» — спросила она, не дожидаясь моих вопросов. Голос у нее был низкий, ровный, как гул земли. Я кивнул, достал диктофон. Она на него посмотрела и махнула рукой: «Эту штуку выключи. Не для него это. Он только слова запишет. А суть — мимо».
Мы сидели за столом под трепещущим светом керосиновой лампы. Она рассказывала неспешно, и ее слова обволакивали, как туман. Не про вурдалаков и кикимор. Она говорила про тишину. «Самое страшное в эту ночь, внучек, не то, что может прийти извне. А то, что может проснуться внутри. Обида, что червоточиной гложет годами. Злоба, что как ржавчина на душе. Отчаяние, что шепчет: „Брось всё, сдайся“. В Страшную ночь они выходят на волю. И если душа слаба, они ею завладевают».
Она рассказала, как раньше весь день 11 января готовились: не ругались, не сплетничали, мирились с соседями. Дом приводили в порядок, не для красоты, а для чистоты — чтобы злу не за что было зацепиться. А с наступлением сумерек собирались семьями, запирали двери, гасили лишний свет и… молчали. Просто сидели вместе. Не рассказывали страшилки, а делились теплом своих душ, ограждая им дом. «Сила не в том, чтобы беса крестом испугать, — сказала Агафья Степановна. — Сила — в тихом согласии, в крепости рода. Зло боится такого света. Оно питается одиночеством да раздором».
Когда я собрался уходить, уже стемнело по-настоящему. Мороз скрипел под ногами, и звезды в черном небе были как острые ледяные иглы. Агафья Степановна вышла меня проводить на крыльцо. «До автобуса далеко, — сказала она, глядя куда-то поверх моей головы в темноту леса. — Держись дороги. Не оборачивайся на шорохи. И думай о чем-нибудь светлом. О самом дорогом».
Я зашагал по снегу. Первые сто метров ничего. Потом стало казаться, что кто-то идет за мной, в ногу. Я ускорился — шаги ускорились. В висках застучало. И вдруг в голове, безо всякой причины, всплыла старая, давно забытая обида на друга, который когда-то подвел. Она всплыла не как память, а как живая, едкая волна горечи, заполняя всё внутри. Потом — щемящее чувство вины перед отцом за несказанные когда-то слова. Темные мысли полезли одна за другой, как пауки из щели. И с каждой из них шаги сзади звучали четче, ближе. Страх сковал горло ледяным комом.
Я почти побежал, спотыкаясь о снежные надувы. И тогда я вспомнил слова старухи: «Думай о чем-нибудь светлом». Из последних сил я начал вспоминать. Смех моей маленькой дочери, когда я подбрасываю ее к потолку. Тепло руки жены. Солнечное утро в родительском доме, запах кофе… Я цеплялся за эти образы, как утопающий за соломинку, вытаскивая их из самой глубины. Шаги сзади начали отставать. Гул в ушах стих. Обида и горечь отступили, словно их смыло волной тепла.
Впереди, за поворотом, блеснули огни автобусной остановки. Я обернулся. Дорога, залитая лунным светом, была пуста. Никого.
Больше я никогда не брал интервью про Страшный день. Но каждый год 11 января, с наступлением темноты, я выключаю телевизор, откладываю телефон, гашу яркий свет. Зажигаю свечу. Собираю свою семью. И мы просто сидим. Иногда молчим. Иногда говорим о хорошем. Мы создаем свой маленький, тихий свет. Потому что я понял, что Агафья Степановна была права. Самые страшные тени рождаются не в лесу. Они живут в нас. И единственный способ их победить — не дать им пищи. Не ворошить старое. Не лелеять обиды. А просто быть вместе. И помнить о свете. Он всегда сильнее.
Если понравилось, ставьте лайк и подписывайтесь на Новости Заинска