В Балаково все знают друг друга, даже если делают вид, что впервые видят.
А если кто-то ведёт себя странно — это обсуждают быстрее, чем курс валют.
В тот вечер я зашёл в кафе не по делу, а по привычке.
У меня вообще с привычками сложные отношения: они знают меня лучше, чем я сам.
Заведение было из тех, где музыка всегда чуть громче, чем разговор, а разговоры всегда громче, чем мысли. Диваны уставшие, меню философское: всё вроде есть, но хочется чего-то другого.
Я заказал чай.
— Как обычно? — спросила официантка.
— Если «как обычно» — это попытка выглядеть трезвомыслящим, то да, — сказал я.
Она улыбнулась, как человек, который видел слишком много вечеров и слишком мало чудес.
За соседним столом сидели парень и девушка. Молодые, красивые и уже раздражённые друг другом, как люди, которые слишком рано начали выяснять, кто кому должен.
— Я сказал, поехали, — говорил парень тихо, но так, что слышал даже чайник.
— Я сказала, что никуда не поеду, — ответила девушка. — Мне здесь нормально.
— Ты понимаешь, как это выглядит?
— А ты понимаешь, что ты не мой руководитель проекта?
Он наклонился ближе.
— Ты опять начинаешь.
— Я заканчиваю, — сказала она. — Ты просто не слышишь.
Я посмотрел в окно. На улице шёл снег. Внутри назревал скандал. Баланс природы соблюдался.
Он взял её за запястье. Без злобы, но с уверенностью человека, который привык, что его слушаются.
— Отпусти, — сказала она.
— Перестань устраивать сцену.
— Сцену устраиваешь ты.
Официантка прошла мимо с подносом и вздохнула.
В Балаково вздыхают заранее. На всякий случай.
— Молодые люди, — вмешался мужчина за соседним столиком, — может, вы потише?
Парень резко повернулся.
— Это не ваше дело.
— Когда трогают в общественном месте, — сказала женщина рядом, — это уже общее дело.
И тут прозвучала фраза, после которой обычные ссоры превращаются в общественные мероприятия.
— Да вы знаете, кто мой отец?!
Сказано это было так, будто сейчас должны вынести флаг, оркестр и свидетельство о привилегиях.
— А мы что, экзамен сдаём? — спросил кто-то.
— Петик Апоян, — сказал парень. — Руководитель организации.
Тишина в зале стала вязкой, как кисель.
— Поздравляю, — сказала девушка. — Но мне от этого легче не стало.
Она вырвала руку.
— Мне всё равно, чей ты сын. Я не вещь.
И вот тут атмосфера окончательно сменила жанр.
Это уже был не семейный конфликт. Это был социальный эпизод.
Кто-то стал снимать.
Кто-то звонил охране.
Бармен вытер руки о полотенце и вышел как человек, которому предстоит разнимать судьбы.
Парень говорил быстро, запинаясь:
— Она сама начала, она оскорбляла, она вообще…
— Я кричала, потому что ты меня держал, — сказала она. — Потому что ты решил, что можешь.
— Да никто тебя не держал!
— Тогда почему у меня рука красная?
Это был уже не спор, а бухгалтерия эмоций.
Охрана подошла с видом людей, которые хотели бы работать в музее, но вынуждены разнимать современность.
— Молодой человек, пройдёмте.
— За что?!
— За участие в спектакле без билета.
Его вывели. Он кричал про несправедливость, про провокации, про то, что его ударили.
И надо сказать, выглядел он действительно помятым. Не трагично, но убедительно.
Девушка осталась сидеть. Руки дрожали.
— Вам воды? — спросила официантка.
— Мне бы нормальный вечер, — сказала она. — Но вода тоже подойдёт.
Я подумал, что иногда фраза «нормальный вечер» звучит как несбыточная мечта.
На следующий день город загудел.
— Это сын Апояна.
— Говорят, он девушку таскал.
— Говорят, она его оскорбляла.
— Говорят, вмешались посторонние.
— Говорят, вообще всё переврали.
В Балаково «говорят» — это универсальный источник, не требующий доказательств и подписей.
Я встретил соседа у подъезда.
— Ну что, — сказал он, — докатились. Теперь у нас культурные конфликты.
— Они у нас всегда были, — ответил я. — Просто раньше назывались «разборки».
Потом выступил отец.
Говорил правильно, спокойно, с паузами.
— Я приношу извинения. Поведение моего сына недопустимо. Это позор для семьи и сообщества.
Все выдохнули.
Но потом он добавил:
— Однако конфликт был обоюдным. Были оскорбления, были посторонние, были травмы.
И общественное мнение снова разошлось, как поезд в разные стороны.
— Вот, честно говорит.
— Опять защищает.
— Правду говорит.
— Уходит от ответственности.
А потом стало известно, что парень уехал.
— В Армению.
— Да не в Армению, просто к родственникам.
— Да какая разница, главное — подальше.
Люди у нас любят расстояние как способ решения проблем.
— Значит, избежал, — сказал сосед.
— Или его просто убрали из кадра, — сказал я.
— У нас вообще любят, чтобы кадр был чистый, — философски заметил он.
Про девушку почти перестали говорить.
Как будто она была не участником, а фоном.
— Ну и она тоже…
— Ну, и характер у неё…
У нас всегда найдётся «но».
Даже если всё уже ясно.
Я снова зашёл в то кафе через неделю.
Всё было как обычно.
Музыка.
Диваны.
Люди, которые спорят, смеются и делают вид, что ничего не произошло.
— Ну что, — спросил я официантку, — слава закончилась?
— Слава — да. Осадок — нет, — сказала она. — Теперь все друг на друга смотрят внимательнее.
— Это хорошо?
— Это утомительно.
Она помолчала и добавила:
— Знаете, что самое странное?
— Что?
— Все обсуждают фамилию, культуру, организации. А про то, что человеку может быть страшно, почти никто не говорит.
Я кивнул.
Потом я случайно услышал разговор за соседним столом.
— Сейчас вообще нельзя ничего сказать.
— Да, сразу обвинят.
— А как по-другому?
— Ну, раньше как-то жили.
Раньше, как выясняется, всегда было удобнее. Даже если было хуже.
Я всё думал о той фразе:
«Я не вещь».
Она звучала слишком просто для такого количества обсуждений.
Но, видимо, именно простые фразы больше всего пугают.
Потому что с ними трудно спорить.
Их нельзя отнести к провокации.
Они не требуют перевода.
Я рассказал эту историю знакомому.
— Ну и что ты думаешь? — спросил он.
— Думаю, что у нас очень любят обсуждать форму и очень не любят содержание.
— В смысле?
— Все спорят, кто виноват, кто чей сын, кто куда уехал. А никто не говорит о том, что люди не умеют нормально расставлять границы.
— Это сложно.
— Нет, — сказал я. — Это просто неудобно.
Потому что если признать, что проблема в культуре общения, придётся менять себя.
А это, как известно, самое неприятное занятие.
В итоге получилось, как всегда:
один уехал,
другая исчезла из новостей,
город сделал вид, что всё понял,
и продолжил жить как прежде.
Только разговоров стало больше.
А понимания — не прибавилось.
И вот что я вам скажу.
Самые громкие конфликты начинаются не с агрессии, а с уверенности, что ты имеешь право.
Право решать.
Право удерживать.
Право объяснять другому, как ему быть.
А заканчиваются они всегда одинаково:
извинениями, оправданиями и отъездами.
И только обычные люди потом ещё долго ходят мимо тех же столиков,
слушают ту же музыку
и думают:
«А что, если в следующий раз это будет не кто-то другой, а мы?»
Потому что в таких историях страшно не то, что кто-то сорвался.
Страшно, что никто толком не знает, как правильно.
А значит, всё это может повториться.
В другом кафе.
С другими людьми.
И с теми же словами:
«Ты меня не слышишь»
и
«Ты знаешь, кто мой отец».
И тогда становится окончательно ясно: у нас любят не справедливость, а удобство. Удобно, когда виноват кто-то один. Удобно, когда можно сказать: «это из-за семьи», «это из-за воспитания», «это из-за культуры», и с чистой совестью пойти ужинать. Потому что если признать, что дело в обычной человеческой грубости и нашей общей привычке не уважать границы, придётся признать участие каждого. А это уже совсем другой, гораздо менее праздничный разговор.
Самое же комичное — что в таких историях все непременно ищут национальный подтекст, будто в паспорте есть специальная графа «склонен к скандалам». Как будто характер передаётся по фамилии, а воспитание — по месту прописки. Это очень удобно: можно не разбираться в конкретном человеке, а сразу назначить виноватым целую группу. Массовый подход к индивидуальной глупости — наше старое, проверенное средство от необходимости думать.
А в итоге остаётся самое неловкое: никто не стал мудрее, никто не стал спокойнее, никто не научился говорить друг с другом раньше, чем поднимаются голоса и телефоны. Зато все получили тему для обсуждения, повод для возмущения и ощущение собственной правоты. И если это называется общественным диалогом, то, боюсь, мы разговариваем не друг с другом, а исключительно с зеркалом — громко, уверенно и совершенно не слушая ответа.