Есть один случай из моей жизни, который тянется за мной словно тихий шлейф из того самого леса. Он не страшный в жанровом смысле. Он... другой. Словно я на несколько часов попал в иную реальность, где правила были мягче, а время — гуще. И случилось это зимой, лет десять назад.
Я тогда жил не в городе, а в небольшом поселке под Вологдой. Работал лесником — не по романтическому призванию, а просто так вышло. И зимой, особенно после Нового года, работа была рутинной: обходы, проверка зимовья зверей, замеры снежного покрова. Скучновато, но красиво.
В тот день стоял идеальный январский морозец, градусов под двадцать. Снег лежал пушистый, немнущийся, и скрипел под лыжами так, будто мир вокруг был натянут, как струна. Солнце уже клонилось к горизонту, отбрасывая от деревьев длинные синие тени. Я завершал свой маршрут по старой, малоиспользуемой просеке, которая вела в сторону Барсучьих оврагов. Идти до дома оставалось километра полтора.
И вот, в самый разгар мысли о горячем чае и печке, я ее увидел.
Справа от просеки, метрах в пятидесяти, в небольшой березовой рощице, стояла избушка. Не охотничья времянка, не полуразвалившийся барак, а именно аккуратная, крепко срубленная избушка. С маленьким окошком, с трубой, из которой не шел дым, с низенькой, будто вросшей в снег дверью.
Я замер. Это было невозможно. Я знал этот лес наизусть. Я обходил его десятки раз в каждое время года. Здесь, на этой поляне, никогда ничего не было. Только старые березы да кусты орешника. Абсолютная, стопроцентная уверенность.
Первая мысль была логичной: кто-то построил. Но как? Зимой? Да и вид у избушки был не новодельный. Сруб потемнел от времени, мох в пазах слегка припорошило снегом. Она выглядела так, будто простояла здесь лет тридцать, не меньше.
Любопытство пересилило осторожность. Я свернул с тропы и на лыжах подошел ближе. Кругом — ни следа. Ни человеческого, ни звериного. Чистейший, нетронутый снежный ковер от края рощицы до самой двери. Это было самым жутким. Как можно построить избу, не оставив ни одного следа? Или... как она могла тут оказаться, если неделю назад ее не было, а снег за неделю не выпадал?
Я снял лыжи, воткнул их в сугроб и ступил на этот девственный снег. Каждый мой шаг казался кощунством. Скрип был необыкновенно громким в этой абсолютной тишине. Подошел к окну. Стекла были заиндевевшие изнутри, разглядеть что-то было невозможно. Постучал в дверь — тишина в ответ. Рука сама потянулась к скобе. Дверь не была заперта. Она с тихим скрипом подалась внутрь.
Запах ударил в нос первым. Не запах сырости, плесени или заброшенности. А теплый, густой, хлебный запах — сушеных трав, старого дерева и... печеных яблок. Будто избу только что проветрили после долгой, уютной готовки. Внутри было сумрачно, но не темно. Свет проникал сквозь заиндевевшее окно, и я смог разглядеть убранство.
Все было поразительно просто и цельно. Небольшая русская печь (холодная, я позже проверил), деревянный стол, лавки вдоль стен. На столе стоял глиняный кувшин и деревянная миска, прикрытая чистым, грубого полотна рушником. На полатях аккуратно сложены одеяла. Ни пыли, ни паутины. Чистота, граничащая со стерильностью, но при этом ощущение обжитости. Как будто хозяева вышли пять минут назад и вот-вот вернутся.
Я сделал шаг внутрь, охваченный странным чувством. Не страхом, а благоговейным трепетом, как в храме. И тут мои глаза упали на стену напротив. Над лавкой висела большая, вышитая на домотканом полотне картина. Не икона, а именно картина — дерево с невероятно раскидистой кроной, под которым сидела женщина в простом платье, а вокруг нее резвились звери: лиса, заяц, медвежонок. Вышивка была живой, цвета даже в полумраке казались сочными.
И под этой вышивкой, на лавке, лежала книга. Старая, в кожаном переплете. Я, уже не думая о приличиях, подошел и взял ее в руки. На обложке не было ни названия, ни букв. Я открыл ее на первой странице. И обомлел.
Там, аккуратным, почти каллиграфическим почерком, было написано: «Для путника, который забрел в метель. Обогрейся. Книгу эту можешь взять с собой. Возвращать не надо. Хозяева».
Я оглянулся на дверь. За окном стоял тот же ясный, безветренный зимний вечер. Никакой метели. Но слова эти, их предупредительная доброта, словно обняли меня. Я сел на лавку и начал листать. Это был дневник. Но не личный. Скорее, хроника леса. Описания птичьих песен с нотами, зарисовки следов, рецепты каких-то отваров из трав, наблюдения за погодой за многие-многие годы. Язык был простой, точный и невероятно поэтичный. Читая про «как в феврале лисья свадьба под полной луной суматоху в овражке учинила», я забыл о времени.
Очнулся я от того, что в избушке стало совсем темно. Я замерз. Посмотрел на часы — прошло почти два часа. Пора было идти. Решение пришло instantly. Я не мог оставить эту книгу. Фраза «возвращать не надо» была для меня прямым указанием. Я бережно положил ее в свой рюкзак, еще раз оглядел избу, мысленно сказал «спасибо» невидимым хозяевам и вышел, плотно прикрыв дверь.
Обратный путь домой был сюрреалистичным. Я шел на лыжах, а в голове крутилась одна мысль: «Я должен проверить». На следующий день, едва рассвело, я собрался и практически побежал по тому же маршруту. Сердце колотилось от предвкушения. Вот и просека. Вот и поворот к березовой роще. Я сошел с лыж и, задыхаясь, вбежал на поляну.
Ее не было.
На том самом месте, где вчера стояла изба, лежал ровный, нетронутый снег. Ни бугорка, ни намёка на фундамент. Только мои вчерашние следы, уже припорошенные поземкой, вели к центру поляны и там обрывались, как будто я вчера пришел в никуда и ушел из ниоткуда.
Я метался по поляне, протыкая снег лыжной палкой. Ни камня, ни щепки. Абсолютно ничего. Будто это мне все приснилось. Но в рюкзаке, на самом дне, лежала та самая книга в кожаном переплете. Материальное, осязаемое доказательство.
Я достал ее, сел на снег и снова открыл. Все было на месте: и запись для путника, и хроники леса. И на последней странице, которую я вчера впопыхах не заметил, была еще одна надпись, более свежими чернилами: «Следующему — в свой черёд. Лес помнит дорогих гостей. 1978-2009».
Год моего визита был 2013-м. Выходило, что последний «дорогой гость» был здесь за четыре года до меня.
Ту книгу я храню до сих пор. Иногда зимними вечерами открываю ее на случайной странице и читаю: «Сегодня видел, как росомаха три часа выслеживала глухаря. Не поймала. И хорошо». И снова чувствую тот запах печеных яблок, вижу луч заходящего солнца в заиндевевшем окне и ту немыслимую чистоту снега перед порогом.
А избушка... Я больше никогда не пытался ее найти. Потому что знаю: если она снова будет нужна — мне или кому-то другому, — она появится. В свой черед.