Солнечный, но небогатый событиями мир Сладкоежки был озарен редким, почти волшебным светом. Этим светом сияла пекарская лавка. Она находилась, увы, на далекой, соседней улице, отделенная не столько расстоянием, сколько чередой серых, обыденных дней. И сама возможность – вожделенная, сладостно-щемящая – видеть ее нарядные, праздничные витрины, уставленные сладкой, румяной выпечкой, была очень редка, подобно мимолетному чуду.
Лишь изредка, когда ветер поворачивал в нужную сторону, аромат – теплый, пьянящий, сотканный из нот ванили, свежего теста и карамели – только изредка доходил едва уловимым, дразнящим шлейфом до окон скромного дома сладкоежки. Этот запах был призрачным вестником иного, лакомого мира. Порой он даже забывал, погруженный в монотонный поток будней, про существование этой замечательной, почти сказочной пекарни. Не вспоминал о ней неделями, даже месяцами, будто та затихала, исчезая в тумане повседневности.
Но сама лавка жила своей яркой, благоухающей жизнью. Все в округе – от важных господ до шумной ребятни – любили эту пекарскую лавку. Она была для них сердцем уюта, островком немудреного, но такого щедрого счастья, где за стеклом, под мерный перезвон колокольчика, на плетеных кружевных салфетках спали сахарные облака безе, золотились крутобокие крендели и манили к себе вишневым глазом пухлые, еще теплые пирожки.
Многие приходили просто полюбоваться на красивые, сияющие словно рождественская открытка, витрины, впрочем, как и наш сладкоежка, затаив дыхание перед этим волшебным зрелищем. Дело в том, что он, человек железной воли и мягкого сердца, успешно и строго следил за своим питанием, лишь изредка, в особые дни, покупал.в непритязательных местных лавках он приобретал лишь горсть разноцветных конфет, либо скромную, маленькую пачку песочного печенья. И эта крошечная, бережная доза сладости ему вполне, до самого сердца, хватало, чтобы тихо и со вкусом побаловать себя, утолив на время сладкую, но мирную тоску.
Но всё – его спокойствие, его дисциплина, его тихие будни – поменялось в один, роковой момент, когда та самая пекарская лавка, точно поддавшись какому-то сладкому колдовству, переехала на первый этаж старого, уютного двухэтажного дома. На втором этаже которого, как будто в насмешку судьбы, находилось скромное, залитый дневным светом жилище нашего героя.
И теперь началось самое настоящее, изысканное испытание. Каждый день, когда сладкоежка выходил из дома на работу и возвращался, ему приходилось, волей-неволей, сквозь чистые стекла, лицезреть прямо под собой те самые ослепительные, манящие нарядные витрины. И вдыхать, неотступно, всем существом, густой, теплый, пьянящий сладкий аромат только что испеченных булочек с хрустящей корочкой и воздушных, с карамельной глазурью, плюшек. И это ежедневное искушение, эта непрекращающаяся сладкая пытка, было просто невыносимо.
Неделя мучительного, невольного соседства с пекарской лавкой прошла ровно, день за днем, как тяжкая повинность. Сладкоежка, стиснув зубы и волю, справлялся с соблазном – острым, как щипцы, – зайти в пекарню и накупить целую гору сладкой, еще теплой выпечки. Давалось ему это с большим, нечеловеческим трудом, и каждый шаг мимо резной двери отзывался в душе тихой, сладкой болью. Он, истощенный внутренней борьбой, даже поделился своими душевными метаниями со своим давним приятелем , в тишине обеденного перерыва в местной кафешке.
Приятель, человек спокойный и рассудительный, посоветовал сладкоежке обратить свой жаждущий взор на другие, не менее – а возможно и более – вкусные и полезные продукты. Как хрустящие, сочные овощи и яркие, сахарные фрукты. Приятель, к слову, был искренним и строгим приверженцем здорового, правильного питания, и его слова звучали как разумная, неопровержимая истина.
К слову сказать, хозяин пекарской лавки был человеком со своеобразным, замкнутым характером, скрытный и нелюдимый. Тяжелая, дубовая дверь лавки всегда была плотно закрыта, будто храня за собой не только тайны рецептов, но и секреты души.
Здесь нужно вернуться на несколько лет назад, в туман воспоминаний. Тогда, впервые, хозяин пекарской лавки приехал в этот тихий, патриархальный город. И открыл свою первую, тогда еще скромную, лавку. Горожане встретили это событие очень гостеприимно и дружелюбно, осыпая нового мастера любопытством и добрыми пожеланиями. Внешне он был вполне приятен – всегда опрятен, с внимательными, глубокими глазами, – но никто в городе так и не стал его закадычным другом. Он оставался вежливой, но непреодолимой загадкой. Лишь изредка его видели беседующим со своим немолодым, прошедшим воду, огонь и медные трубы, и , с явно тёмным прошлым, соседом у порога дома в сумеречные вечера. Переросло ли их странное общение в дружбу, никому не было известно. Это оставалось одним из многих немых вопросов, витавших в воздухе вместе с запахом свежего хлеба.
Шло неспешное, размеренное время. Сладкоежка стал постепенно привыкать к этому, неудобному соседству, как привыкают к тихому, но постоянному шуму за стеной. Порой он, как и раньше, погружался в свои бумажные дела, решал свои насущные проблемы и надолго, почти полностью, забывал о существовании пекарской лавки. Ароматы становились просто частью пейзажа за окном, а витрины – немым фоном.
Так прошло несколько месяцев. И в один прекрасный, ничем не примечательный вечер Сладкоежка столкнулся с соседом того самого хозяина пекарни в уютном, полутемном трактире, куда иногда, в поисках уединения, он захаживал выпить пару бокалов терпкого, красного вина.
Сосед, сидевший за угловым столиком с глиняной кружкой, был уже изрядно навеселе. Его расслабленная поза, привычный жест, которым он подозвал трактирщика, и затуманенный, но узнающий взгляд ясно говорили о том, что он был давним и частым завсегдатаем этого скромного питейного заведения.
Свободных столиков, увы, уже не было во всем уютном, пропитанном дымом и говором зале. И сладкоежке некуда было деваться, как вежливо пригубить вино и сесть за столик к этому уже порядком раздобревшему, с лоснящимся от жара и выпивки лицом, соседу. Чему тот был несказанно рад, оживляясь всем своим грузным телом. Дела у него, как тут же выяснилось, шли из рук вон плохо. О чём он очень хотел с кем-то поделиться, кому-то выговориться, и, видимо, Сладкоежка, этот тихий, внимательный молодой человек, был для него как-никак весьма кстати – живой и терпеливый слушатель в вечерней темноте трактира.
Сосед, разгоряченный вином и жалостью к себе, начал изливать душу, рассказывать о своих насущных проблемах, о передрягах в семье, о том, как его вечно недооценивают окружающие. Герой нашего рассказа спокойно слушал, иногда пригубив бокал с вином.
Но вот когда речь зашла о его небольшом, сомнительном бизнесе – скупке и перепродаже муки, – сладкоежка вдруг напрягся, и в его глазах мелькнула тревога.
Из сбивчивого, сумбурного монолога соседа, наш герой с ужасом понял, что сосед продаёт муку не просто дешевую, а очень низкого сорта, к тому же давно просроченную. Которую хранит, в своих темных закромах и сырых мешках, в которой уже давно завелись разного рода мелкие, противные насекомые. Эту муку, на самом деле, нужно было давно вывести на свалку или скормить бездомным животным, но не людям.
Сосед теперь уже не просто жаловался, а искренне сокрушался, что живёт неправильно, и его гложет и точит неумолимая совесть. А Сладкоежка, слушая его, вдруг вспомнил, как сквозь дымку обыденных наблюдений проступила четкая, тревожная картина: как этот самый сосед иногда, украдкой, о чём-то важном и нечистом договаривался с тем самым скрытным пекарем. Иногда открыто, у дверей лавки, но чаще – с оглядкой, перешёптываясь в темных углах двора или на пустынной улице в сумерках.
Была ли это горькая, неприкрытая правда или всего лишь беспорядочный пьяный бред, Сладкоежка об этом уже не хотел даже думать. Сама мысль вызывала у него тошнотворный спазм. С тех пор, он даже не мог заставить себя смотреть в сторону пекарни. Ее нарядные витрины теперь казались ему лживой, ядовитой приманкой, а дразнящий аромат выпечки пах не свежестью и уютом, а пылью, плесенью и предательством.