Год назад ушла актриса Евгения Владимировна Добровольская. На следующий день МОСКВИЧ опубликовал её блиц-монологи:
Я родилась и выросла…
Моё детство прошло в таком рабочем районе, как Москворечье. Дворы были открытыми, а время такое, когда детей не боялись отпускать одних, поэтому мы собирались в команды двор на двор и играли во всяких «Казаков-разбойников» по дворам и подвалам.
У нас в районе был старый Дом культуры — в нем балетная студия, в которую я ходила, в этом ДК даже проходили первые рок-концерты, именно там я впервые попала на концерт «Машины времени». Потом рядом построили еще один, большой ДК — там я занималась в хореографическом ансамбле «Ритмы детства», он до сих пор существует. В новом ДК появилось много спортивных залов для гимнастики и легкой атлетики. Сейчас, мне кажется, я ходила во все кружки, которые там были. Рядом был огромный стадион с катком — там мы проводили все выходные и каникулы зимой.
А где-то в 12 лет я впервые самостоятельно отправилась в центр Москвы, на «Пушкинскую», к памятнику Долгорукому. И с того момента все свое свободное от учебы в школе время я стала проводить на улице, которая тогда носила имя Станкевича [сейчас Вознесенский переулок], в театре «На Красной Пресне» [сейчас театр «Около дома Станиславского»]. А благодаря тому, что у меня появились друзья, которые жили в центре и все там знали, я навсегда влюбилась в Москву.
Московские квартиры…
Моя самостоятельная жизнь началась где-то в 20 лет, когда у меня появилась комната в коммуналке в Большом Каретном. Я очень любила эти дворы, и, конечно, песня Высоцкого все время звучала в голове. У меня были замечательные соседи — молодые ребята с двумя детьми. Моя соседка Аня прекрасно готовила, и когда в гости приходил весь театр «Современник-2», то именно ею все были накормлены и уложены. Она была моей опорой…
Кстати, когда я снималась в картине «Первый этаж», декорации к фильму очень походили на мою собственную комнату: на потолке висела одинокая лампочка, даже абажура не было, а в комнате стояла лишь кровать — ни шкафа тебе, ни табуретки… Ничего не было! Пустота. И я когда снималась в этой картине, то все время ловила себя на мысли, что сценаристы списали сюжет с моей жизни, только вот у меня еще ребенок был…
Когда я жила в Каретном, то часто бывала на Центральном рынке: когда в магазинах практически ничего не было, там можно было найти всё. А ещё туда можно было прийти поесть: прошёл весь рынок от начала до конца, везде по чуть-чуть пробуя, и уже хорошо пообедал. Помню, когда у меня родился первый ребенок, мы ходили туда есть ягоды — нас всегда с удовольствием угощали. В общем, особо не тратясь, можно было перекусить.
Для меня жизнь «на Каретном» — это дворовые катки, роскошный сад «Эрмитаж», прекрасный театр, где летом играл «Ленком», Цветной бульвар, цирк — те места, куда всегда можно было прийти и хорошо, с пользой провести время. А потом оказалось, что поблизости есть прекрасный детский сад Большого театра, в который и ходили все мои дети. Я очень любила эти места.
А потом, когда я решила, что у меня должна быть своя квартира, я нашла её в переулках старого Арбата, около Сивцева Вражка. И, конечно, моими любимыми местами стали уже Остоженка, Пречистенка и все-все-все арбатские переулки.
Сейчас живу…
Я очень поздно захотела свой дом — лет в 38 я поняла, что хочу что-то свое.
Мне всегда нравилось путешествовать: снимать квартиры, загородные дома — это ведь тоже маленькое путешествие. Я много где пожила, много что повидала, было с чем сравнить и поэтому уже точно знала, чего я не хочу. Благодаря этому моя квартира сделана так, чтобы было удобно всем, ведь я всегда хотела большую семью, много детей, тем более что так и получилось.
Арбат мне полюбился своей старинной энергетикой… В этом районе всегда жили люди, связанные с творчеством: что ни дом, то памятная доска… А какие они красивые, эти дома, каждый — произведение искусства. Даже просто благодаря небольшой прогулке по Пречистенке я восстанавливаюсь: архитектурная гармония восстанавливает гармонию душевную.
А еще у меня есть загородный дом с хозяйством. На это меня вдохновила моя британская подруга. У нее небольшой загородный домик с огромным хозяйством, в котором есть гуси, утки, кони и даже… павлины. Поэтому теперь у меня есть собаки, кошки, куры и даже козы. Это часть меня. Я люблю за всем этим ухаживать, даже научилась доить козу! Именно там, в доме, я восстанавливаюсь за работой после репетиций и съемок.
Нелюбимые районы…
Мне не нравятся районы с огромными многоквартирными домами-башнями, которые называются спальными. Туда и ехать далеко, и делать там особенно нечего. Гулять между этими коробками не особо приятно.
Я практически не знаю окраин Москвы, но все эти Бирюлево и Орехово-Борисово мне не нравятся… Я даже в то место, где выросла, вообще не приезжаю: как уехала, так и уехала.
Любимый район…
Мне нравится разумная, но при этом нестандартная архитектура. Для меня очень важно, чтобы было комфортно и удобно. К примеру, уходят в прошлое хрущевки: они и глаз не радовали, и жить-то в них было неудобно, и смотрелись они убого. Мне нравится смешение стилей, а моим любимым районом остается центр, те места, по которым ходили Пушкин, Гоголь, Толстой — совершенно особая энергетика города.
Люблю гулять…
Конечно, мне особо некогда гулять, потому что работа отнимает все свободное время, но если получается, я с удовольствием вечерами брожу по Арбату и Сивцеву Вражку. С детьми мы любим от дома ходить до кинотеатра «Октябрь», ища в переулках знакомые литературные названия, например Молчановку, или то место, где раньше была Собачья площадка и стоял памятник погибшим собакам. Места старой Москвы — они любимые.
Любимые заведения…
Вкусно поесть — естественно, в «Кафе Пушкинъ». Еще мне нравится по атмосфере и уникальной кухне ресторан «Балаган». Люблю выпить кофе перед спектаклем в ресторане «Чехов», он находится прямо в здании МХТ.
Я обожаю пиццу, и пицца у нас вкуснее, чем в Италии. Я была совершенно поражена, что на родине пиццы такая невкусная пицца — мне здесь нравится больше. Захожу себя побаловать в «Академию» в Камергерском.
А ещё я люблю грузинскую кухню. У нас в переулках Арбата есть прекрасный ресторан со своим зоопарком и детской площадкой — он спрятан в Староконюшенном. Немноголюдно, уютно, очень по-домашнему.
Москва постоянно меняется…
Я застала ещё тот Арбат, по которому ездили троллейбусы. Сейчас, конечно, это улица для приезжих и туристов… Зато дома отреставрировали, на них приятно смотреть. Тот же дом Александра Шалвовича Пороховщикова в Староконюшенном или гимназия (ей больше ста лет), в которой учились мои наставники Олег Николаевич Ефремов, Екатерина Васильева, Евгений Киндинов, туда ходил мой средний сын.
Мне сложно судить, хорошее это преобразование Арбата или нет. Все движется: что-то удобно, что-то нет. Мне нравятся фиксированные парковки — машины не стоят в пять рядов, нет ужаса нагромождения автомобилей, хотя, конечно, иногда место найти сложно.
Кстати, и Камергерский переулок был когда-то улицей, а сейчас стал целиком пешеходным. Правда, мне абсолютно не нравятся арки и ларьки, которые ставятся перед праздниками. Мне эти украшательства кажутся абсолютной безвкусицей. Подсветка, конечно, хорошо, но Тверской бульвар мог бы быть и посимпатичнее. Поставили же красивые фонари, все, хватит, остановитесь! Это красиво, особенно если попадает в настроение: например, когда идет снег, мороз или весна — все цветет и вкусно пахнет…
Мне нравится, что Тверская и Садовое снова с деревьями, когда Лужков все это вырубал, было очень страшно, Тверская сразу оголилась… Сейчас в нашей части очень много молодых деревьев. Надеюсь, когда они дорастут до своей силы, будет очень зелено и красиво.
Изменилось, конечно, многое. Мне не нравится, что исчезли (по чьей-то воле) легендарные московские особняки, хоть некоторые и были совсем ветхими, но сколько прекрасных тайн и легенд они хранили… Не лучше ли было их восстановить? Но многое и отреставрировали. Не нравится, что огромное количество банков вытеснило жильцов из центральных домов. В банки отовсюду приезжают служащие, ставят свои машины: непонятно, зачем это, лучше бы там, в этих домах, люди жили. Радует, что стали популярны экскурсии по дворам — кто здесь жил, что делал — здорово, что люди этим интересуются. Мне нравится, что ушла дикая навязчивая реклама со всех домов, что больше нет безумных грязных ларьков, что появились нормальные централизованные магазины — так, чтобы было удобно жить. При этом огорчает то, что рынки стали крытыми, прямо как магазины. Наверное, единственным сохранившим самобытность остался Киевский.
Москвичи отличаются от…
Они отличаются даже от жителей Питера. Что-то неуловимое. Они все бегут, всегда заняты, город все время бурлит, жизнь не стоит на месте. В Москве невозможны такие размеренные прогулки, как в Питере. Или просто это в силу того, что я в Москве все время занята, бегаю — то одно, то другое. Кто-то, может быть, и живет размеренной жизнью. Но я только на гастролях, приезжая в другие города, вижу, что никто особо никуда не бежит, не рвется, у людей есть время созерцать прекрасное, медитировать…
Как ни странно, я только в Москве чувствую себя спокойно и защищенно. Хотя мне и очень нравится Питер и совершенно сумасшедшая горная Ницца, жить я хочу только в Москве. Дома я себя чувствую только здесь — приезжаю и выдыхаю: все родное, все знакомое, все хорошее.
Конечно, каждый город индивидуален. Берлин мне не нравится, совсем не мое. Париж понятен. Нью-Йорк меня потряс! Он же такой же, как Москва — по количеству приезжих, людской толпе. Мне нравится Лондон, в котором я практически ничего не понимаю. Там потрясающий центр города, по своему благоустройству особенно. А моя мечта — съездить в Токио, я ни разу не была в Японии.
Хочу пожелать Москве…
Я бы ей пожелала долгих лет, оставаться самобытной, такой, какая она есть, перестать разрастаться вширь, сосредоточиться на себе, и, конечно, поменьше пошлости.
А, вот это — чистая правда, сказанная не социологом, а человеком, который сам стал частью московского метронома. Евгения Добровольская здесь ловит не просто разницу городов — она ловит разницу состояний души, которые эти города навязывают.
Она абсолютно точно подмечает главный симптом: «все бегут, всегда заняты, город всё время бурлит». Но это не описание — это диагноз. Диагноз болезни под названием «московский темп», который съедает не только время, но и способность созерцать. В Москве ты не живёшь — ты участвуешь в гонке на выживание, даже если ты успешная актриса. Ты бежишь не к чему-то, а от чего-то — от опаздывания, от упущенных возможностей, от мысли, что пока ты стоишь, тебя уже обогнали.
И её наблюдение про Питер — ключевое. Она говорит не про архитектуру, а про психический ритм. Питер — город горизонталей, плавных линий, неспешного течения Невы. Он позволяет быть медленным. Москва — город вертикалей, резких взлётов и падений, сжатых временны́х петель. Она требует скорости. В Питере ты созерцаешь фасады. В Москве ты штурмуешь подъезды.
Но самое ценное в её реплике — самоирония: «Или просто это в силу того, что я в Москве всё время занята...». Она оставляет лазейку. Понимает, что, возможно, это не город так ужасен, а она сама стала заложником его ритма. Что где-то там есть москвичи, которые пьют кофе, не глядя на часы. Но она их не видит, потому что сама уже стала частью этого вечного двигателя суеты.
И финальный аккорд — гастроли как спасение. Другие города для неё — не пункты назначения, а заповедники иного времени. Где можно дышать, смотреть, медитировать. Это признание: Москва отняла у неё способность просто быть. Вернуть её можно только сбежав.
Впрочем, мы все здесь бежим. И её ностальгия по «медленным городам» — это ностальгия по себе настоящей. По той, которую Москва постепенно, но неуклонно, заменяет на свою — вечно спешащую, вечно озабоченную версию. А гастроли — лишь краткая передышка. Пока поезд не потащит тебя обратно в этот вечный, бешеный, прекрасный и невыносимый водоворот.
И ещё. Евгения упомянула Олега Ефремова.
Добровольская — его любимая ученица и «сценическая дочь». Он лично принял её в Школу-студию МХАТ (на курс Авангарда Леонтьева, но Ефремов его курировал), а затем в 1990 году взял в труппу МХАТ имени Чехова, художественным руководителем которого он был. Для Ефремова, у которого не было своих детей, талантливые ученики становились духовными наследниками. Добровольская была одной из тех, в ком он видел продолжение своих принципов в театре.
Они были невероятно близки. Ефремов опекал её, был её главным учителем и защитником в театре. Она, в свою очередь, относилась к нему с огромным пиететом, любовью и преданностью. В театральной среде такие отношения часто метафорически называют «отец и дочь», что и могло привести к слухам о настоящем родстве.
Евгения Добровольская в очень откровенном интервью Фёдору Бондарчуку поведала о матери:
«Мою мать бесило во мне все: внешность, одежда, манера разговора. Как только я появлялась, она уходила. По моим наблюдениям, когда у матери есть проблемы в личной жизни, неизбежно происходит соперничество с дочерью»
Евгения Добровольская была замужем за Михаилом Ефремовым — сыном Олега Ефремова от брака с актрисой Аллой Покровской.
Евгения Добровольская не была кровной родственницей Олега Ефремова, но была с ним связана двумя самыми важными для неё узами:
- Творческими: как его ученица и ведущая актриса его театра.
- Семейными (по браку): как жена его сына и мать его внука.