Посадили всё, что только смогли достать и во что только могли поверить. Скромными рядками и лунками пошли в землю не только картошка, морковь и лук, но и диковинки, за которые держались, как за амулеты: несколько семян дынь и тыкв, фасоль, кукуруза, даже сорго, которое Иван назвал «птичьим пшеном» и обещал, что из него и кашу сварить можно, и на корм скоту пустить. Пшеницу сеяли на отдельном, самом солнечном клочке, вскопанном до кровавых мозолей на ладонях. Земля, казалось, жадно впитывала в себя их надежды вместе с семенами.
Пока основные силы копали и сеяли, другие не сидели без дела. С первой зеленью Вера, Марина и Оля стали ходить в лес и на луг, собирая дикоросы: молодые листья сныти и крапивы для щей, щавель, дикий лук. Сушили мяту, иван-чай, листья смородины — всё шло в дело для витаминных чаев и компотов, которые теперь заменяли воду. Особо ценные травы, вроде душицы или мелиссы, они даже аккуратно выкапывали и пересаживали поближе к дому, создавая свой крошечный «аптекарский огород».
Однажды, углубившись в лес за ягодами, Вера с Мариной вышли на странную поляну. Земля была усеяна телами мелких птиц — синиц, зябликов. Они лежали неподвижно, будто уснули на лету. Пройдя чуть дальше, женщины увидели воронку в земле, а в ее центре — темный, оплавленный камень размером с кулак, явно неземного происхождения. Воздух вокруг него слегка дрожал, и стоило подойти ближе, как в ушах начинался тихий, неприятный звон. Они поспешно отступили. Картина была ясна и пугающе проста: в небольшом радиусе камень испускал что-то, что убивало или дезориентировало птиц. Мысль о том, что могут существовать такие же, но гораздо более крупные камни с огромной зоной поражения, заставила их молча и быстро вернуться домой. Это открытие они пока решили никому не рассказывать, чтобы не сеять лишнюю панику.
Тем временем мужчины взялись за обустройство быта. Иван, Анатолий и старшие мальчишки разобрали остатки кирпичной печки в его сгоревшем доме и сложили из уцелевших кирпичей небольшую, но добротную печь за лесопилкой, в том месте, что теперь с гордостью называли «двором». Рядом, из бревен, взятых из полуразрушенного старого барака, сколотили навес и под ним — крепкий уличный стол с лавками. Здесь теперь кипятили воду, готовили еду в теплое время, не наполняя дымом жилое помещение.
Жизнь, казалось, начинала бить ключом. Козы, наконец-то набравшись сил от первой зелени, загуляли. Вера, Марина и Иван отвели их на случку к единственному в селе козлу, и теперь с трепетом ждали приплода. Куры неслись, и одна наседка вывела десяток пушистых желтых цыплят — это было чудо, за которым могли наблюдать часами.
Мужчины, вооружившись гибкими прутьями, принялись плеть плетень, чтобы огородить двор и будущий огород от случайной живности. Женщины втроем, с коромыслами на плечах, бесконечными челноками ходили к ручью, чтобы полить драгоценные всходы и прополоть сорняки. Устроили грандиозную стирку: собрали все зимние вещи, пропахшие дымом и потом, и целой артелью, вчетвером, стирали и выколачивали их в ледяной воде ручья, а потом вдвоем выжимали тяжелые, мокрые пледы. Детям дали важное задание — собирать в корзины гладкие голыши с берега ручья и носить их во двор. Из этих камней они начали укладывать аккуратные дорожки: от порога к навесу, под самим навесом к печи и к месту, где планировали ставить сарайчик для животных.
Один день из жизни Веры в ту пору:
Рассвет заставал Веру уже на ногах. Первый тревожный взгляд — на рассаду на подоконнике, на небо. Затем тихий спуск по скрипучей лестнице. Внизу уже шуршала соломой Марина кормила коз.
Потом — завтрак у уличного стола: похлебка из вчерашней крупы с щавелем. Быстро, без разговоров. План на день уже сложился в голове.
Утро было за поливом. С коромыслом и двумя ведрами она совершала несколько походов к ручью. Вода, холодная и прозрачная, выливалась под хрупкие стебельки моркови, под пушистые кустики картофельной ботвы. Каждый глоток, который земля принимала без остатка, был вкладом в будущее. Затем — прополка. Работа на корточках, когда мир сужается до клочка земли, до борьбы с упрямым пыреем и мокрицей. Спина ныла, солнце припекало, но в этой монотонной работе был свой, странный покой.
После полудня, пока мужчины были в лесу за дровами или на рыбалке, а дети собирали камни, Вера с Ольгой шли в лес — недалеко, на глаз. Собирали первые земляничные листья, молодую крапиву для щей. Иногда находили полянку с диким луком — это была удача. Все складывалось в заплечные корзины, сплетенные руками Ивана.
Вечером, после общей трапезы (уха из мелкой рыбешки), наступало время рукоделия или починки. При свете самодельной свечи Вера могла штопать одежду, сортировать и перебирать засушенные травы, а могла просто сидеть с мамой.
Перед сном — обязательный обход: проверить, заперт ли хлипкий плетень, все ли цыплята собрались под наседку, не беспокоится ли беременная коза. И последний взгляд на огород, уже погруженный в вечерние тени, где каждый темный рядок был обещанием.
Потом — подъем на чердак. Усталость валила с ног, но это была не та изможденная, безнадежная усталость зимы. Это была здоровая, «рабочая» усталость, за которой стояло чувство сделанного за день, пусть и маленького, но шага вперед. И засыпала она под шумное дыхание спящего внизу дома, под запах сушеных трав и теплого дерева, уже почти не думая «выживу ли», а думая: «завтра надо подвязать помидоры» или «надо найти, куда бы пересадить тот куст мяты». Май и июнь пролетели в этом ритме — как один долгий, трудный, но наполненный смыслом и тихой, осторожной радостью день.
Лето ворвалось в их быт не только жарой, но и новым ритмом. Вера сменила свой потертый зимний гардероб на летний, который умещался в крошечный узелок. Себе она оставила две самые практичные футболки — темно-серую и белую. Белую надевала редко, почти как праздничную, обычно после купания в ручье, чувствуя, как чистая, еще влажная ткань приятно холодит кожу. Остальные свои летние вещи — воздушные блузки, юбки — она без раздумий отдала Оле и Марине. Сама же ходила в широких спортивных штанах, заправленных в сапоги, а в самую жару — в старых, вылинявших джинсовых шортах.
Работая вместе с утра до вечера, они стали петь. Сначала тихо, смущенно, потом все смелее. Вспоминали песни из детства, эстрадные шлягеры, романсы, которые напевала Галина. Часто слова забывались, и тогда кто-нибудь начинал придумывать свои, смешные или бессмысленные, под ритм работы:
«Эх, тяпка-тяпочка, злой сорняк,
Мы тебя, паразита, в два счета — так!»
— выводила Оля, орудуя тяпкой, и все смеялись, подхватывая мотив.
Они держались друг за друга — физически, помогая втащить тяжелую корзину, и душевно, обмениваясь взглядом или шуткой. Глядя на их «богатство» — зеленеющие, тянущиеся к солнцу грядки, — каждый понимал: в одиночку это было бы невозможно. Это была их общая крепость, и защищать ее предстояло всем.
Детям было дано важное задание: собирать каждое выпавшее куриное перо. Их аккуратно складывали в мешок из плотной ткани — «для подушек и перин», как говорила Марина. В будущем это тепло и мягкость.
Мужчины — Анатолий, Иван и подросший Максим — привели в порядок инструменты. Заточили до блеска тяпки, отковали и насадили новые ручки на серпы, отбили косы. С первыми лучами солнца, пока роса еще не сошла, они выходили на дальний луг за ручьем и начинали косить. Ритмичный, поющий звук косы стал саундтреком июня. В жару они ворошили скошенную траву граблями, чтобы она просохла, превращаясь в душистое сено — зимний корм для коз.
Новости из села доносились отрывисто, когда кто-то заходил за водой к общему колодцу или Иван шел на разведку.
— Слышал, у Федосовых корова отелилась! — делился Иван за ужином, и это было большой радостью для всех, словно их собственная. Значит, жизнь продолжается.
— А в Быковке, говорят, опять мародеры были, — хмуро добавлял Анатолий.
В полдень, когда солнце стояло в зените и работать в поле становилось невмоготу, они объявляли перерыв и всем скопом шли купаться на ручей. Вода была уже не ледяной, а прохладной, освежающей. Там же, на больших плоских камнях, стирали. Головы повязывали косынками, сшитыми из старой, но еще крепкой простыни — носили все, от мала до велика, чтобы защититься от солнца и пыли.
— Вера, смотри, твой огурец зацвел! — кричала Лиза, выбегая из-за плетня с сияющими глазами.
— Не мой, — поправляла ее Вера, выжимая простыню. — Наш. Общий.
— Общий, — кивала девочка, и в этом слове был весь смысл их нового существования.
Они были грязные, уставшие, загорелые дочерна. Их руки были в мозолях, одежда — поношенной и заплатанной. Но когда вечером они собирались за большим дворовым столом, ели простую похлебку с первой зеленью и смотрели, как закат окрашивает их зеленеющие поля в золото, в воздухе витало нечто неуловимое, почти забытое. Не счастье, нет — слишком много горя и страха было за плечами. Но покой. И хрупкая, выстраданная уверенность: пока они вместе, у них есть шанс. Шанс не просто выжить, а жить.
Июль был месяцем жаркого, липкого изобилия, которое надо было не упустить. Работа кипела с рассвета до заката.
Заготовки стали главным словом. Все, что давала земля и лес, шло в дело. Щавель, шпинат и молодую крапиву сушили тонким слоем на тканях, разложенных на крыше — это были будущие витаминные добавки к зимним похлебкам. Грибы — белые, подберезовики, лисички — резали и нанизывали на нитки, которые затем развешивали под навесом, как гирлянды из даров леса. Первые ягоды — черника, земляника — частично сушили, частично варили в медном тазу без сахара, получая темную, густую, кисловатую пастилу.
Козы паслись на лугу, их бока округлились, шерсть лоснилась.
Куры неслись исправно. Пух и перья из детского «задания» уже наполнили большой мешок.
Вера с Мариной и Олей занялись ландшафтным дизайном по-пост-апокалиптически. Они выкопали и пересадили ближе к дому несколько кустов смородины и малины, найденных на заброшенных участках. Заложили основу будущего сада, обозначив кольями места для яблонь-дичков, которые планировали пересадить осенью. Аптекарская грядка разрослась: к мяте и душице добавились ромашка, зверобой и тысячелистник, собранные у опушки и бережно перенесенные.
Однажды вечером у здания администрации состоялось собрание села. Народу собралось больше обычного — тревожные слухи о бродячих группах с запада заставили людей выйти из своих дворов. Выступил один из мужчин, крепкий, властный. Он говорил громко и уверенно: пора навести порядок, создать общий фонд продовольствия, делиться, помогать слабым.
— А кто будет решать, кому и сколько отдавать? — тихо, но четко спросила Вера, поднявшись с краю. — И кто решит, у кого нет сил, а кто просто не хочет работать?
В толпе поднялся шум. Одни поддерживали идею порядка, другие, особенно те, кто, как семья Веры, уже наладил свой быт, видели в этом лишь угрозу своим скудным запасам. Собрание захлебнулось в спорах. Кандидатура «главного» явно не устраивала многих — в его глазах читалось больше желания власти, чем заботы.
— Пока не договоримся, давайте хотя бы сплотимся для защиты, — снова взяла слово Вера, когда крики стихли. — Можно поставить какой-нибудь сигнал. Колокол, или просто рельс, чтобы бить в случае опасности. И условные звуки: один удар — тревога, два — сбор, три — пожар.
Идея была понятна и практична. Люди закивали.
Собрание разошлось без громких решений. Вера, возвращаясь домой, чувствовала странную смесь тревоги и гордости. Они перестали быть просто беженцами. Они становились общиной, пусть и хрупкой, пусть и недоверчивой. И в этой общине у ее семьи уже был свой, пусть и небольшой, вес.
На обратном пути с собрания, когда мысли путались Вера заметила у одного из покосившихся домиков кустик лаванды. Он рос у забора, серебристо-фиолетовый, пышный, словно не замечая, что мир вокруг изменился. Хозяйка, пожилая женщина, сидела на крылечке. Вера, не раздумывая, подошла.
— Можно отросток? — спросила она, указывая на куст. — Обменяю на огурцы. Полведра.
Женщина, у которой, видно, сил не было на огород, кивнула. Вера вернулась через час с хрустящими, пахнущими летом огурцами. Осторожно, с комом земли, отделила часть куста и посадила его у входа в лесопилку, с солнечной стороны. Запах лаванды, тонкий и стойкий, стал теперь первым, что встречало их у дома.
Лес и заброшенные палисадники продолжали делиться с ними красотой. Кто-то из мужчин, возвращаясь с охоты, принес корневище папоротника-орляка — не только для красоты, но и на будущее, весной его молодые побеги можно будет собирать. Его посадили в тенистом углу двора, у стены. Потом нашелся куст сирени, уже отцветшей, но живой. Его выкопали и пересадили рядом с лавандой. А у другого дома Вера выменяла на горсть сушеных грибов семена бархатцев — «чтобы тля не ела», как сказала хозяйка. Их посеяли вдоль грядок, яркие оранжевые головки должны были стать не только украшением, но и защитой.
Пока женщины занимались этим тихим «озеленением», мужчины совершили настоящий подвиг. Из бревен и досок, оставшихся от разбора большого барака, они за несколько дней сложили небольшой, но крепкий сарай. Одна его половина стала курятником с насестами и гнездами, куда на ночь теперь загоняли кур, защищая от лис. Другую половину - для коз. В углу сарая сложили небольшую печурку из кирпича, чтобы зимой можно было немного протапливать и давать птицам теплую воду. Рядом соорудили сенник — решетчатый навес, куда теперь стаскивали и укладывали подсушенное на солнце сено. Запах сухой травы смешивался с запахом дерева и животных, создавая густой, хозяйственный аромат.
Дни летели с пугающей быстротой. Они боялись остановиться. Страх перед голодной зимой был их главным двигателем, сильнее усталости. Каждый солнечный час был на счету.
Их упорный труд начал приносить плоды в прямом смысле. Козы благополучно окотились. Появились три козленка, шаловливых и трогательных. Теперь молока было в избытке. Марина, научившаяся у Ивана старинным рецептам, делала сыр — плотные, солоноватые круги, заворачиваемые в ткань, и нежный творог. Впервые за многие месяцы они пили молоко досыта, ели творог с лесными ягодами, наедались так, что не оставалось этого гложущего чувства пустоты под ребрами.
Но даже в эти относительно сытые дни они не забывали о завтрашнем дне. Каждая лишняя горсть зерна, каждая дополнительно связанная вязанка сена, каждый новый ряд солений в бочке были кирпичиками в стене, которую они спешно возводили между собой и надвигающейся зимой. Лесопилка с ее двором, сараем, огородом и теперь уже садиком переставала быть временным убежищем. Она становилась домом. Хрупким, выстраданным, но домом, где пахло хлебом, молоком, лавандой и теплым деревом.