Глава 1: ЗВУК ТИШИНЫ И ШЕПОТ ПРЕДАТЕЛЬСТВА
Последний мазок алой краски лег на холст точно, как укол. Алиса откинулась на спинку табурета, вытирая ладонь о льняную штанину. В мастерской пахло кофе, скипидаром и осенью, пробивающейся сквозь неплотно прикрытое окно. Тишина была густой, творческой, привычной.
И вдруг — голос.
Приглушенный, из-за полуоткрытой двери в кухню. Голос Максима. Но не тот, грубоватый и бытовой, каким он говорил с ней в последнее время. А нежный, бархатный, вкрадчивый. Таким он умел говорить... очень давно.
«...нужно взять максимум, Карин... Нельзя же уходить с пустыми руками».
Алиса замерла. Кисть выскользнула из пальцев и мягко шлепнулась на пластиковый поднос. Ее мир, состоящий из линий, цветов и тишины, дал трещину. Из трещины выползал этот голос.
«Она же продаст эти новые работы за бешеные деньги, — продолжал Максим с легким, предательским смешком. — Говорит, что это прорыв. Ну и отлично. Это наш билет на море, солнышко. Мы с тобой уедем, пока она тут будет свои шедевры разгребать».
Слова доносились обрывками, но картина складывалась с чудовищной, кристальной четкостью. Карина, его новая «помощница»? В ушах зазвенело. Грудь сдавило, как будто все краски, все эти годы, вылились внутрь и застыли свинцовой тяжестью. Предательство. Банальное, пошлое, как дешевый сериал. Она ждала чего угодно — кризиса, усталости, даже ссоры из-за денег. Но не этого тихого, расчетливого предательства за ее же спиной, на ее же кухне, в доме, который она наполняла светом и смыслом.
И тогда случилось странное. Острая, режущая боль где-то под сердцем вдруг... отступила. Ее сменила волна абсолютного, почти нечеловеческого холода. Ледяная ясность. Мысли, обычно кружащиеся облаками, выстроились в четкую линию. Без паники. Без слез.
Алиса медленно, бесшумно соскользнула с табурета. Ее взгляд упал на телефон. Движения были точными, выверенными, будто она смешивала сложный оттенок. Палец нашел кнопку диктофона. На экране замигал красный кружок — символ начавшейся записи.
Она подошла к двери в кухню, став тенью в проеме. Ее дыхание стало бесшумным. Она была не Алисой-женой, а Алисой-наблюдателем, Алисой-свидетелем.
«Она доверчивая, как ребенок, — с бархатной ядовитостью произнес Максим в трубку. — В облаках витает. Не заподозрит ничего, пока мы не будем загорать на берегу».
Фраза «Она доверчивая, как ребенок...» повисла в воздухе кухни и вонзилась в Алису ледяной иглой. В эти несколько секунд, пока красный кружок диктофона мигал, перед ее внутренним взором промелькнули двенадцать лет. Не фильмом, а отдельными кадрами, на которые теперь легла густая тень предательства.
Вот они, молодые, делят первую студию – она пишет с натуры, он верит в ее талант крепче, чем она сама. Вот ее первая серьезная продажа – он кружил ее по комнате, крича: «Я же говорил!» А потом… потом его вера куда-то испарилась, осталась лишь привычка к комфорту, который обеспечивали ее кисти. Его «гениальные» инвестиции – то в криптовалюту, то в крафтовую пивоварню друзей – проваливались одна за другой, и его уверенность лишь крепла, подпитываясь ее молчаливой поддержкой и деньгами. Она видела его раздражение, когда засиживалась за работой, его снисходительные улыбки при словах «вдохновение» или «творческий кризис». Она прощала, списывая на его усталость, на мужскую неспособность говорить о чувствах. Наивная дура. Он не устал. Он просто перестал ее видеть, превратив в надежный, безотказный фон, в источник ресурсов. И теперь планировал взять у этого «фона» максимум и тихо уйти.
Щелчок в трубке. «Договорились, солнышко. Завтра». Еще один щелчок – выключателя в коридоре. Шаги.
Алиса выдохнула. И отступила от двери вглубь мастерской, к мольберту, как к единственной твердыне. Ее лицо в слабом свете настольной лампы было бледным и спокойным. Она выключила диктофон. Доказательство лежало в кармане, тяжелое и неосязаемое.
Дверь в мастерскую открылась.
— Опять работаешь до ночи? Устала? — Максим стоял на пороге, заложив руки в карманы дорогих, но кричащих тренировочных штанов. Его взгляд скользнул по ней, по новой картине, оценивающе, и вернулся к ней. В его глазах не было ни нежности, ни тревоги. Была привычка. И легкая, хорошо скрываемая спешка – он торопился мысленно назад, к своим планам, к той, кому только что давал ласковые обещания.
Алиса встретила его взгляд. Не отводя глаз. Она видела, как на долю секунды в его зрачках мелькнуло что-то вроде удивления, даже настороженности. Он замер. Под этим взглядом, не рассеянным, а собранным, сфокусированным, пронзительным.
И тогда она улыбнулась. Той самой, чуть усталой, слегка отрешенной улыбкой, которую он ждал. Улыбкой «витающей в облаках» жены-художницы.
— Да, просто вдохновение пришло, — ее голос прозвучал ровно, даже мягко. Она отвернулась к мольберту, будто проверяя мазок. — Не могла оторваться.
Из ее поля зрения исчезло его лицо, но она чувствовала, как напряжение с него спало. Он купился. Принял эту игру за чистую монету. Внутри у нее все сжалось в тугой, холодный комок решимости. Боль была там, далеко внизу, под слоем этого льда. Ей сейчас не до боли.
Ты хотел игру, Максим? — подумала она, глядя на алый, как кровь, мазок на холсте. Что ж. Мы сыграем. Но по моим правилам. И финал будет не тот, который ты планировал.
Глава 2: ПРИМАНКА ДЛЯ АКУЛЫ
На следующий день за завтраком, разливая кофе в большие керамические чашки, Алиса с невинным видом произнесла:
— Знаешь, а ко мне вчера, пока ты разговаривал, интересный человек звонил. Из новой галереи, «Артефакт». Говорят, очень перспективно.
Максим, просматривающий новости на планшете, медленно оторвал от него взгляд. Не сразу.
— И? — спросил он, отхлебывая кофе. В его тоне звучала привычная снисходительность. Ну-ну, рассказывай про свои художественные дела.
— И он в восторге от моего нового «цикла». Говорит, это тот самый «голос», который сейчас ищут коллекционеры. Готов продвигать. — Алиса сделала паузу, чтобы отломить кусочек круассана. Она не смотрела на мужа, но кожей чувствовала его внимание, которое из рассеянного стало острым, как игла. — Обещает цены… даже мне страшно назвать.
Тишина за столом стала гуще. Алиса подняла глаза.
И увидела это. Тот самый блеск. Не любопытства, не радости за нее. Хищный, холодный, расчетливый блеск золотоискателя, нашедшего жилу. Он быстро погас, скрытый за мгновенно натянутой маской делового интереса.
— Серьезно? — Максим отодвинул планшет. — И что, сразу покупать хочет?
— Пока присматривается. Но настроен очень серьезно. — Алиса вздохнула, сделав вид, что задумалась. — Знаешь, Макс… Я все думала. Ты же все эти годы был моей опорой. Поддерживал, когда я сомневалась, терпел мои ночные бдения. Без тебя… я бы, наверное, давно все бросила.
Она говорила мягко, с легкой дрожью в голосе, которую сама же и срежиссировала. Видела, как его поза стала еще внимательнее, а в уголках губ заплыла самодовольная улыбка. Вот же дура сентиментальная, — должно быть, думал он.
— Я хочу сделать тебе подарок, — выдохнула она, глядя на него широко открытыми, «чистыми» глазами. — Самые сильные работы из новой серии. Те, что еще даже не выставляла. Три картины. Они будут твоими. Настоящими, материальными. Не просто моя благодарность в воздухе, а… твоя финансовая подушка. На черный день.
Она произнесла последние слова четко, как пароль. «Финансовая подушка». Это было то, что он всегда ценил выше абстрактного «вдохновения». Максим замер. На его лице шла настоящая борьба эмоций: притворная трогательность боролась с алчностью, а та, в свою очередь, с осторожностью.
— Алис… Дорогая… Ты уверена? Это же твои лучшие работы!
— А кому же еще? — она улыбнулась, и в этой улыбке была вся ее сыгранная наивность. — Ты — мой самый близкий человек. И я хочу, чтобы у тебя было что-то по-настоящему ценное. От меня.
Он встал, обошел стол и обнял ее. Его объятия были тесными, немножко показными. Он прижался губами к ее виску.
— Ты у меня золото. Я… я даже не знаю, что сказать.
Алиса позволила себе обнять его в ответ, положив голову ему на плечо. Ее лицо, скрытое от его глаз, было абсолютно бесстрастным. Она смотрела в стену, на пустое место, где скоро повесят эти «подарки». Внутри все звенело от ледяного, чистого бешенства. Но рука не дрогнула.
Он целовал ее висок, а сам, она была уверена, уже мысленно считал будущие миллионы, представлял, как легко обналичит этот «подарок», сделав его билетом в новую жизнь с Кариной.
Приманка была брошена. Акула почуяла…
Три картины, крупные, в широких темных рамах, стояли прислоненными к стене в гостиной. Они были выдержаны в сложной, нарочито заумной технике: слои акрила, трещины специального лака, вкрапления сусального золота. Они кричали: «Дорого! Авангардно! Инвестиционно привлекательно!» Алиса знала, что под эффектной поверхностью — технический эксперимент, брак души, который она никогда не выпустила бы в свет. Но для непрофессионального глаза, жаждущего увидеть ценник, они выглядели бесценно.
— Вот, — Алиса мягко провела рукой по стретч-пленке, обтягивающей один из холстов. — «Метаморфоза тишины». Это самая сильная. Дилер сказал, что подобные работы уходят за сумму с шестью нулями. Но это теперь твоя, Максим.
Максим стоял перед ними, заложив руки в карманы. Его взгляд скользил не по линиям и цветам, а как будто по воображаемому каталогу аукционного дома. Она видела, как его скулы чуть напряглись — он мысленно переводил ее слова в цифры, прикидывал, на сколько лет беззаботной жизни хватит этой «подушки». Жадный блеск в его глазах уже не скрывался, он пылал открыто.
— Это… грандиозно, Алис, — произнес он сдавленным голосом. — Я даже не знаю… Не слишком щедро?
— Для тебя ничего не слишком, — она улыбнулась, подойдя и поправляя воротник его рубашки. Этот жест был частью роли — заботливой, немного оторванной от реалий жены. — Они твои. Твоя финансовая независимость. Храни их.
Он кивнул, не в силах оторвать взгляд от своего нового «капитала». Он уже не просто планировал побег. Он видел себя рантье, живущим на доходы с таланта жены, которую собирался бросить. Ирония ситуации была настолько горькой, что Алису чуть не вывернуло. Но лед внутри удержал все.
Ровно через неделю, когда картины уже стали привычной деталью интерьера, зазвонил ее телефон. Алиса, глядя на экран с выдуманным именем «Алексей Петрович», сделала глубокий вдох и произнесла нарочито громко и радостно:
— Алексей Петрович! Здравствуйте! Вы про ту самую возможность? Да-да, я в курсе!
Она вышла из комнаты, делая вид, что обсуждает конфиденциальные детали, но говорила достаточно громко, чтобы Максим, сидевший на кухне, слышал обрывки.
«Серьезно?.. Прямо сейчас?.. Миллион наличными, да, это условие… Но прибыль тройная?.. Да, я понимаю, случай уникальный… Иностранный клиент не будет ждать… Хорошо, я все передам».
Она вернулась на кухню с сияющими глазами. В них горел не ложный, а настоящий огонь — огонь охотницы, видящей, как дичь идет в ловушку.
— Макс, ты не поверишь! Это тот самый дилер! У него срочный, невероятный шанс. Прямо сейчас в городе иностранный коллекционер, он в восторге от моих работ в новом стиле. Он готов купить три картины сразу. Но… — она сделала драматическую паузу. — Но только за наличные. И только прямо сейчас. Нужен миллион. Его люди привезут три миллиона на место встречи и совершат обмен. Это же безумие!
Максим побледнел, потом покраснел.
— Миллион? Наличными? Сейчас? Это же какая-то афера!
— Нет! — Алиса страстно покачала головой. — Это Алексей Петрович! Он на связи с лучшими галереями мира. Это его личный клиент, который не любит бюрократии. Такие сделки… они проходят тихо и быстро. Тройная прибыль за вечер, Максим! Это твои картины. Твой шанс.
Она видела, как в его голове крутятся шестеренки. Риск. Аферисты. Но и тройная прибыль. Три миллиона. Свобода. Он вспоминал свои собственные тайные накопления, которые она давно просекла, но делала вид, что не знает. Он вспоминал, сколько сможет занять у «друзей» под громкие обещания скорого возврата с процентами. Жадность боролась с осторожностью и побеждала с разгромным счетом.
— Ты уверена? — спросил он хрипло.
— Я организую все, — сказала она твердо, глядя ему прямо в глаза. — Я договорюсь о встрече в безопасном, людном месте. Ты привезешь картины. Получишь деньги. Это будет твой триумф. Ты всегда мечтал о большом, одномоментном успехе. Вот он.
Фраза «твой триумф» стала решающей. Он видел уже не просто деньги. Он видел признание себя как дельца, стратега, хозяина положения. Он кивнул, резко, будто рубя воздух.
— Хорошо. Договорись. Я… я найду деньги.
Глава 3: СДЕЛКА
Вечер сгущался рано, окрашивая небо над набережной в цвет мокрого асфальта. Холодный, колючий ветер срывал с воды последнее тепло и гнал по пустынной парковке у бизнес-центра мусор и опавшие листья. Здесь, вдали от вечерних огней, царила серая, безжизненная тишина, прерываемая только воем ветра в растяжках фонарей.
Сюда и подкатила его машина. Максим вышел, его лицо было бледным от напряжения. Рядом с ним выпорхнула Карина — в коротком модном пальто, на высоких каблуках, ее взгляд лихорадочно бегал по пустынному пространству. Она изображала «сестру», но в каждом движении читалась жадная, нетерпеливая взвинченность. Максим открыл багажник. Три запечатанные картины, его «капитал», лежали там, как гроб с иллюзиями.
— Где они? — прошипела Карина, ежась от холода. — Ни души!
— Должны быть, — сквозь зубы процедил Максим. Он нервно сжимал ручку маленького, но тяжелого дипломата. В нем лежал миллион. Его миллион. Собранный по крупицам из потайных запасов и данных в долг под честное слово.
Минута. Две. Пять. На парковку не въезжало ни одной машины. Только ветер выл все громче. Паника, липкая и холодная, начала подниматься в горле Максима.
И тогда зазвонил его телефон. Незнакомый номер. Он рванулся к нему, нажал на громкую связь — пусть Карина слышит его триумф!
— Алло? — его голос прозвучал надтреснуто.
— Привет, Максим.
Голос в трубке был ровным, спокойным, холодным. Как этот осенний ветер. Он пронзил Максима насквозь. Это был голос Алисы.
— Поздравляю. Сделка сорвана. Покупателей нет и не было.
Наступила мертвая тишина, в которой был слышен только ветер и резкий вдох Карины.
— Что? — выдавил из себя Максим. Его пальцы побелели, сжимая телефон. — Что ты несешь?! Где они? Кто это? Какая сделка?!
— А где твоя любовница, Карина? Рядом? — голос Алисы звучал отчетливо, будто она находилась здесь, рядом, невидимая, всевидящая. — Здравствуй, Карина. Тебе не повезло с инвестицией. Картины, которые он тебе дарил в перспективе, — технический брак. Просто красивая мишура. Они не стоят и десяти тысяч. Специальный лаковый слой потрескается через месяц. А миллион в чемодане… — она сделала крошечную паузу, — это моя компенсация. За годы веры. За доверие. За ваш милый, такой откровенный разговор на кухне месяц назад.
И тут из телефона, чистым, цифровым звуком, полились их же голоса. «Она доверчивая, как ребенок… Не заподозрит ничего, пока мы не будем у моря…»
Карина отшатнулась от Максима, будто его ударило током. Ее красивое лицо исказила гримаса чистого, неприкрытого омерзения. Она смотрела не на телефон, а на него — на этого побледневшего, раздавленного мужчину, который стоял с чемоданом фальшивых денег у багажника с фальшивыми ценностями.
— Миллион мой, — продолжила Алиса, не повышая тона. — Юрист будет ждать тебя завтра с документами на развод. Не пытайся оспорить — у меня есть все. Все твои махинации с нашими счетами, все переписки. Игра окончена, Максим. Ты проиграл.
Щелчок в трубке. Гудки.
Максим замер, не в силах пошевелиться. Мир вокруг него рухнул, осыпался, как тот самый лаковый слой на его «шедеврах». Он был разоблачен, обобран и выставлен на посмешище перед той, ради кого все это затеял.
— Ты… — хрипло начала Карина. Ее голос дрожал от бешенства. — Ты полный ноль! Неудачник! Я чуть не связалась… — Она не договорила, резко развернулась и, пошатываясь на каблуках, почти побежала к дороге, ловя взмахом руки такси.
Максим остался один. На пустынной парковке. С тремя никчемными картинами и чемоданом, который теперь был пуст в прямом и переносном смысле. Ветер трепал его дорогой галстук, забираясь за воротник. Он не чувствовал холода. Он чувствовал только всепоглощающую, оглушающую пустоту.
В ту же минуту, в своей светлой и теперь по-настоящему тихой мастерской, Алиса вытерла тряпкой широкий деревянный стол, смахнув с него крошечную пылинку, последний след его присутствия. Смахнула и выбросила тряпку в мусорное ведро. Движения были неторопливыми, осознанными, будто она завершала ритуал очищения.
Она подошла к окну. Внизу текли огни вечернего города, чужие, равнодушные, красивые. В отражении на стекле она видела свое лицо. На нем не было ни торжества, ни горькой улыбки победителя. Не было и той прежней, мягкой рассеянности. Было спокойствие. Глубокое, леденящее, добытое в тяжелой битве спокойствие. Там, в глубине, все еще тлели угли боли — двенадцать лет не вычеркнешь одним махом. Но они были погребены под толщей чистого, твердого льда. Она выстояла. Не сломалась. Не устроила истерику. Она переиграла.
Она повернулась к комнате. Пустое пространство там, где стояли его кресло и игровая приставка. Чистые поверхности. Только запах — краски, лака, кофе — ее запахи. Они снова наполнили дом, вытеснив чужой, навязчивый аромат его одеколона, его амбиций, его лжи.
Нет, триумфа не было. Было опустошение после долгой, изматывающей осады. И тишина. Та самая тишина, которую он когда-то любил в ней, а потом начал презирать. Теперь она вся принадлежала ей.
На следующее утро солнце, бледное и осеннее, пробилось сквозь высокие окна мастерской. Алиса встала рано. Сварила кофе в одной чашке. Вкус казался ей непривычно ярким и горьковатым.
Она подошла к стеллажу, достала рулон чистого, плотного, белоснежного холста. Развернула его на полу с легким, знакомым шуршанием. Закрепила на подрамнике. Поставила на мольберт.
Она выбрала кисть — широкую, плоскую. Окунула ее в банку с водой, потом в тюбик с краской. Не алой, как в тот роковой вечер. А цвета ультрамарина — глубокого, чистого, бесконечного синего. Цвета холодных глубин и высокого неба. Цвета свободы.
Она замерла на мгновение перед белизной холста. Вдохнула запах свежей краски, грунта, своих волос. И нанесла первый мазок. Смело, решительно, от края до края. Линия была сильной и уверенной.
Холст был чист. Как и ее жизнь теперь.
Она отступила на шаг, рассматривая начало новой работы. Уголки ее губ дрогнули. Это еще не была улыбка. Это было начало чего-то нового. Тихая, твердая уверенность.
Теперь на этой картине — на этой чистой жизни — будут только ее собственные цвета. Ее собственные мазки. И больше ничьи.