Странная находка. Или тень обретает свою плоть
В декабре 1843 года при рытье ямы для кремлевских ледников при спуске с Боровицкого холма к Москве-реке были найдены две емкости. Первая – глиняная фляга с остатками ядовитой ртути. Вторая – странный увесистый медный кувшин с обломанной ручкой. Под слоем воды и грязи в нем оказались туго сложенные ценнейшие документы, написанные на пергаменте. Многие листы были со свинцовыми печатями. О находке тотчас доложили императору Николаю I. Он распорядился срочно отправить в Москву лучших специалистов для расшифровки. Работы по восстановлению текстов возглавил тогда известный химик, академик Императорской Академии наук Герман Гесс. Тексты удалось датировать довольно точно. Часть из них относилась к 80-м годам XIV века.
Уже в XX веке с помощью современных методов датировки и анализа самого текста удалось установить более конкретную дату создания одной из грамот – 1389 год. На этой грамоте сохранилась странная подпись: «А грамоту правил Тимофей Васильевич». Историки установили, что человек, правивший эту грамоту, работал по приказу самого князя Дмитрия Ивановича. Во всей Москве в то время было известно два Тимофея Васильевича – ближайших сподвижников московского князя. Оба они были героями Куликовской битвы и оба по преданию считались погибшими. Первый – Тимофей Васильевич Волуй. Его гибель на Куликовом поле описывает текст «Сказания о Мамаевом побоище», Краткая и Пространная летописная повесть. Синодик Успенского собора Московского кремля также поминает его как погибшего. Второй – Тимофей Васильевич Вельяминов, брат легендарного «опекуна» Василия Васильевича Вельяминова, герой битвы на Воже (руководил полком левой руки), а также участник Куликовской битвы. До нынешнего времени считалось, что и он погиб на Куликовом поле. Судя по грамоте, кому-то одному из них все же удалось выжить после легендарного сражения. Но кому?
Открыть тайну помогло само место находки. Сохранившийся план участка, на котором решили построить тот самый ледник, совместили с реконструкцией построек Кремля XIV века. Оказалось, что кувшин с таинственными документами был найден на подворье Кирилло-Белозерского монастыря, покровителем которого был знаменитый род московских тысяцких Вельяминовых. Из грамоты стало известно, что Тимофей Вельяминов не погиб в Куликовской битве, а дожил как минимум до 1389 года. Именно в том году он был назван одним из «послухов» - свидетелей составления Дмитрием Донским своего завещания.
Зачин великой битвы
В первой половине августа 1380 года в Коломну со многих княжеств стекались полки. Здесь вновь поздние легенды и предания «Куликовского цикла» не позволяют нам с уверенностью и окончательно говорить о численности русских войск. Исследователи сегодня однозначно утверждают лишь одно: у Мамая было как минимум в полтора раза больше войска. В самой Коломне численность русских дружин была небольшой. Это было связано с тем, что русские полки двигались тремя дорогами. Часть направлялась южнее, минуя Коломну.
Однако не все князья поспешили участвовать в битве. Например, смоленский князь Святослав Иванович, тверской князь Михаил, нижегородский и рязанский князь отказали Дмитрию Донскому. Позиция Олега Рязанского была весьма странной. Он сообщал о передвижениях двух войск. Несмотря на далеко не полное число княжеств-участников, Москве удалось собрать внушительное воинство.
Исторические источники указывают совершенно разную численность русских войск: от нескольких сот тысяч человек до 6-7 тысяч. Как мы помним, Куликовская битва довольно быстро превратилась в легенду, сказки, рассказы и предания. Конечно же, поздние летописцы, желая показать огромное значение сражения, легко добавляли сотни тысяч участников. К примеру, Никоновская летопись указывает на многочисленность пеших войск (народного ополчения городов) и легко доводит численность до 200 тысяч человек. Войско Мамая, если верить Ермолинской и Львовской летописи было - «многое множество». Устюжский летописец утверждает, что Мамай «сочте свою силу и обрете число 900 тысяч и 30 человек». А в «Сказании о Мамаевом побоище» говорится, что только погибших в войске противника было более 400 тысяч. Многонациональность и разношертстность войска неприятеля – факт. Кроме ордынской конницы, в войско Мамая входили и бесермены (камские булгары), армяне, фряги-итальянцы (те самые генуэзцы, с которыми «бек всех беков» накануне пытался договориться в Каффе), черкесы, осетины. К тому же в войске были и наемники из Поволжья и с Северного Кавказа.
Итак, нигде в письменных источниках нет однозначного и точного количества участников сражений. Исследователям лишь остаются логические умозаключения о стандартной численности войск того времени, о месте битвы и возможности размещения на нем определенного количества человек. Снова реальные участники битвы хранят молчание.
Переправа: берег левый, берег правый
Основная масса русского войска переправилась через Оку. Князь Дмитрий приказывает людям окольничего Тимофея Вельяминова (оставленного ранее в Москве на случай осады) встречать у окских переправ дополнительные силы «пешия рати или конныя». Возможно, под пешими ратями подразумевается ополчение нескольких городов, которые приняли решение участвовать в битве. Их и ждал Вельяминов.
Пока отстающие части стекались к переправам через Оку, 6 сентября (по Ермолинской летописи) русские подошли к Дону. Путь от Оки до Дона – один из самых загадочных. С одной стороны, форсирование Дона вполне приведет к оставлению русским войском неприкрытыми тыловых и традиционных «проходов» ордынцев через Рязань и Коломну к Москве. Опасаясь этого, воеводы князя Дмитрий принимают решение разведать более точно положение войска Мамая.
Согласно Никоновской летописи, московский князь отправил новую разведку – «стражей» – «в поле под орду мамаеву». Их имена сегодня нам известны: воевода Семен Мелик, Игнатий Корней, Фома Тынин, Петр Горский, Карп Александров, Петр Чириков. Разведчики захватывают языка. Который на удивление очень осведомлен. Он якобы твердит, что Мамай не спешит, так как рассчитывает на помощь рязанского князя Олега и Ягайло. Сегодня исследователи признают легендарность показаний этого пленного, так как, к примеру, никакой Ягайло ни устно ни письменно не собирался помогать Мамаю. Информации от разведки не было два дня. Это, наверняка, были самые тревожные дни: в любой момент могло оказаться, что Мамай уже обошел с фланга русское войско и отправился к беззащитной Москве. Тем не менее разведка ясно донесла, что Мамай «в трех днях пути». Что еще могла выяснить разведка? Судя по современной карте, «стражи» разведали два брода через Дон: Татинский и Устьинский. Таким образом, если поместить войско там, то за спиной окажется Дон и Непрядва, а по бокам крутые берега речек Верхний Дубяк и Смолка, которые перекроют возможность прохода Мамая по флангам.
Итак, решение переправиться через Дон было опасным из-за оставленных незащищенными дорог на Коломну, Владимир, Москву. Это понимали и Дмитрий Донской, и его воеводы. Эту нерешительность отразили тексты Ермолинской и Львовской летописей: Дмитрий «повелел воинам своим облечься в одежды местые и долго стоял, думая», «одни сказали: «пойдем за Дон», другие не хотели». Судя по всему, большинство воинов было за переправу через реку. Поздние летописи (Типографская, Четвертая Новгородская и Воскресенская) приписывают решение о переправе через Дон именно московскому князю. «Сказание о Мамаевом побоище» же утверждает, что решающим было мнение Андрея и Дмитрия Ольгердовичей. О решающей роли одного из опекунов (воеводы князя Дмитрия Боброка Волынского) в принятии решения о переправе через Дон упоминает Устюжский летописец: «и рече великому князю: «аще хощеши крепко биться, то перевеземся за Дон к татаром». Князь «похвали его слово» и поступил так, как хотел воин-опекун. Решение перейти Дон было опасным не только из-за неприкрытых тылов и дорог на Москву, но еще и потому, что перед русским войском открывалось отнюдь не «бескрайнее широкое поле». Ни один из авторов летописей не имел представления о реальном (и очень опасном) ландшафте на том берегу Дона. Почему же с таким трудом было принято решение о переправе?
Чудо-поле
Куликово поле – один из самых изучаемых природных объектов России. Уже само название «Куликово» имеет разные версии происхождения. Современному человеку легко представит поле, над которым шумно летает степная птица кулик. Этимология слова восходит к далекой древности. Согласно «Словарю русского языка XI–XVII веков», изданному Институтом русского языка РАН, у слова «кулига» два значения: во-первых, это «участок земли на берегу реки, используемый как сенокосное угодье», во-вторых, это «излучина, крутой изгиб реки, имеющий заводи и мелководные пересыхающие места». Пока всё сходится: Куликово – значит поле в излучине реки. Само же слово «поле» в XIV веке тоже имело отнюдь не только сельскохозяйственное значение. Поле – это «место сражения, расположения войск; место, где ведутся военные действия».
Как удалось установить многочисленным археологическим экспедициям, сотни лет назад это поле выглядело совершенно не так. Исследования членов Академии наук: экспертов географов, палеологов, физиков, химиков – дали интересные результаты. Применив палеоботанические, геохимические, радиоуглеродные и другие методы, удалось сформировать почвенно-геоморфологический профиль и его изменения. В одном из исследовательских отчетов делается очень показательный вывод: «Ареалы распространения лесных и степных ландшафтов полностью изменены. Коренные леса сведены, степные сообщества распаханы. При этом лесонасаждения сейчас занимают менее 1% в сравнении с исходными, площадь которых составляла – 40–45 %. Современные степные сообщества представлены остепненными лугами с обилием сорных и других синантропных видов. Они сохранились по крутым склонам балок и долин, занимая незначительные площади (не более 10%). В прошлом они занимали – 55-60 %».
Таким образом, там, где простерлось современное Куликово поле, единого «поля» в XIV веке просто не было! Это были длинные глубокие балки-овраги, а между ними плакоры – сухие горизонтальные участки, не изменившиеся с тех пор. Именно на этих плакорах и было возможно не только разместить войско, но и провести саму битву. На всей территории от устья Непрядвы до Дона сегодня известны всего три плакора.
Один из них и вычислила разведка Дмитрия Донского. Этот участок лучше всего подходил для более-менее маневренного боя. Этот плакор имел южный и северный подступы. Благодаря исследованиям, сегодня известен и размер предполагаемого участка битвы: 1 км на 4 км.
Такое положение было максимально опасным для русского войска. Длинный вытянутый коридор будущего места сражения оставлял только шанс на прямое лобовое столкновение русского и ордынского войска. Это понимали все. Однако хорошей новостью, которую, вероятно, принесли разведчики, было и то, что влево от этого узкого коридора шла дубрава, где можно было разместить засадный полк. До наших дней дубрава не сохранилась, однако следы ее в 80-90 годы XX века нашли выдающиеся русские археологи Михаил Гоняйный и Майя Гласко. Именно эту дубраву видел в свое время и Петр Первый, который направлялся в Воронеж закладывать флот. Тогда, в начале XVIII века, царь Петр приказал ни в коем случае не трогать стволы дубов и каждый из них маркировать, чтобы не ровён час их случайно не спилили.
Итак, в ночь с 7 на 8 сентября русское войско переходит Дон. К утру место переправы окутал сплошной туман. Войско двигалось в полной тишине. Никоновский летописец описывает интересные обстоятельства, свидетелем которых становится Дмитрий Боброк Волынский. Он, сойдя с коня и приложив ухо к земле («и сниде с коня и паде на десное ухо»), услышал какой-то крик на татарском языке. Вдалеке, где горели костры Мамаева войска, раздались «кличь и стук великий» и трубные звуки. Именно в этот момент один из разведчиков Семен Мелик возвращается в русский лагерь и докладывает: «Утром татары будут на Непрядве реке».
Мифический поединок
Итак, ранним утром в плотном тумане выстроились русские полки. Чтобы узнать хотя бы распределение полков, исследователь вынужден снова собирать лоскуты исторических фактов из разных источников. Например, в Дубровском списке Новгородской четвертой летописи дается «разряд» наших полков. Дмитрий Московский совершенно точно выступал в роли главнокомандующего. Именно он руководил расстановкой на поле. Действовали большой полк, передовой полк правой руки, левой руки, сторожевой. Интересно, что сами названия полков были даны лишь поздними летописцами XV века. В дубраве был укрыт запасной полк во главе с князем Владимиром Серпуховско-боровским и опекуном Дмитрием Боброком Волынским. Расположение русских войск и невозможность обхода ордынцев с флангов отмечают источники. Дон, Непрядва, глубокие балки, лес – всё это подтверждают выводы современных исследователей-палеогеографов о достаточно узкой полосе (плакоре), на которой произошло сражение.
Традиционное начало Куликовской битвы – часть русского фольклора, нашей классической легенды о поединке «русского богатыря Пересвета» и «страшного то ли татарина, то ли печенега богатыря Челубея». Оба противника, согласно легенде, погибли. Сюжет этот показан только в «Сказании о Мамаевом побоище» и по-разному представлен в разных его редакциях. К примеру, Киприановская редакция «Сказания…» не знает про «печенега», а Пересвет сражается с «татарским богатырём» Темир-мурзой (в других списках он назван неким Таврулом).
Кем же мог быть тот самый «татарский богатырь»? Чтобы разгадать загадку его происхождения, давайте вернемся к строкам «Сказания о Мамаевом побоище» о том, что в разведку были посланы именно те люди, которые «знали язык половецкий». В XIV веке главной силой войска противника были не монголы, а булгары и половцы. Половцы не ушли в темноту истории, а сами ассимилировали «татарский элемент». В первой половине XIV века арабский историк Ибн Фадлаллах аль-Умари отмечал, что официальным языком Золотой орды был половецкий язык. Он писал: «В древности это государство было страною кипчаков [половцев – КК], но когда ими завладели татары, то кипчаки сделались их поддаными. Потом татары породнились и смешались с кипчаками, и земля их одержала верх над природным качеством татар, и все они стали, точно кипчаки, как будто они одного с ними рода». Таким образом, если допустить, что мифологический «татарский богатырь» существовал, то он мог быть скорее половцем.
Но смущение у исследователей вызывает то, что поединок этот неизвестно как попал в поздние списки «Сказания». До этого в более ранних летописях о нем ни слова. Вообще, русские летописи знают только два поединка перед битвами, упомянутыми в «Повести временных лет» - кожемяки с печенегом и Мстислава с Редедей. Никакими историческими фактами они так же не подтверждаются. Информации о поединках у ордынцев, как и об индивидуальном проявлении в бою, в свидетельствах современников нет. Даже умозрительно сложно себе представить такой поединок, если учесть, что битвы начинались с ливня стрел и стремительной конной атаки. Поединки могли «разрывать строй», нарушать боевые порядки.
Тем не менее, историческим фактом является гибель Пересвета в первые минуты сражения, как было установлено, не в поединке, а в составе Передового полка под руководством братьев Ольгердовичей. А что же Челубей? Почему позднее переписчик «Сказания» указал его имя? Имя Челубея упомянуто в третьем позднейшем синопсисе «Сказания». Поздний анонимный переписчик, вероятно, взял за прототип своего известного современника «Челубея» - Челяби-эмира, сына султана Мурада I, который в 1389 году взял столицу христианского Второго Болгарского царства Тырново. Челяби-эмир мыслился летописцем как «враг рода христианского», поэтому был перенесен на Куликово поле и там же умерщвлен Пересветом.
А как же воевал на поле Куликовом сам Дмитрий Иванович?
Дмитрий и тайна его двойника
Еромолинская и Львовская летописи, безусловно, героизируют московского князя во время битвы. Он сражается в первых рядах. Якобы воеводы перед битвой советовали не выходить в первые ряды: «Господине не стався наперед, но позади, или на крыле, или в опришнем где месте». Все летописи и их редакции славят мужество князя. Скорее всего, князь сражался сначала в составе первого вышедшего в бой Сторожевого полка, а позже как-то переместился в ряды Передового полка. Дмитрий был несколько раз ранен, под ним была убита лошадь. Где-то в дубраве от раны он упал под сваленное дерево. Именно там после битвы его и нашли.
Один из самых интересных эпизодов, отраженных на страницах «Сказания…» - момент с переодеванием князя во время битвы в «простые доспехи». В тексте читаем: «Укрепив полки, снова вернулся под свое знамя черное, и сошел с коня, и на другого коня сел, и сбросил с себя одежду царскую, и в простую облекся. Прежнего же коня своего отдал Михаилу Андреевичу Бренку и ту одежду на него надел, ибо любил он его сверх меры, и знамя свое багряное повелел оруженосцу своему над Бренком держать. Под тем знаменем и убит был вместо великого князя».
Кто же такой этот Михаил Бренко? В разных списках «Сказания» он обозначен по-разному: «Михаил Брянский», «Михаил Брянец». В сюжете Бренко присутствует как символический двойник князя. Причем это человек, пришедший из ниоткуда. Ранняя гипотеза о его родовитости не подтвердилась большинством исследователей. Позже в десятке романов и рассказов авторы придумают двойнику разные биографии. Однако все они так и останутся поздним вымыслом.
Существовал ли он в реальности? Скорее всего, да: его имя как погибшего на поле содержится в большинстве списков летописных текстов. Одно ясно: некий Бренко был участником битвы и в ней погиб.
Вероятно, что сюжет о «переодевании» родился из заимствования одним из переписчиков «Сказания…» популярного в те времена на Руси сюжета из сербской «Александрии». Там Александр Македонский меняется одеждой со своим верным воеводой Антиохом перед походом на силурского царя Евагрида. В «Александрии» такой прием был воинской хитростью. В «Сказании…» - символом христианской кротости и смирения Дмитрия.
Еще одним источником для летописца могли быть слухи, которые в 1382 году после нашествия Тохтамыша циркулировали среди врагов московского князя. Якобы, переодевшись в чужую одежду, он уклонился от руководства русским воинством.
Таким образом, об участии Дмитрия Донского в битве определенно точно можно сказать лишь немногое: князь сражался, был достаточно быстро ранен, обнаружен бездыханным после сражения. В этой связи основное руководство битвой осуществляли князь Владимир Андреевич Серпуховской и Дмитрий Боброк Волынский. Действия его полка повлияли на общих ход битвы.
Полк-призрак
Убедившись, что быстро победить основные силы не получается, Мамай ударил по полку Левой руки, оттеснив его к берегу Непрядвы. В этот же самый момент во фланг ордынцам ударил тот самый легендарный Засадный полк, которым командовал Дмитрий Боброк Волынский. Войско Мамая дрогнуло и, опасаясь окружения, повернуло вспять.
Сам термин «засадный полк» поздний. Такие понятия, как «засадный полк», «передовой полк», «полк левой руки» и «правой руки», впервые встречаются только в Семионовской летописи под датой 19 октября 1478 года, когда Иван III выстроил полки под Великим Новгородом.
А что говорит нам Пространная летописная повесть, написанная при жизни самих участников битвы? Русское войско было поделено на Сторожевой и Большой полки. И все! Сторожевой полк во главе с Дмитрием Донским начал бой с татарскими отрядами князя Теляка. Потом Дмитрий оказался в Большом полку, затем в бой вступили основные полки.
Описывая таинственное построение русской рати, летописец XV века породил еще одну загадку: как на самом деле в то сентябрьское утро 1380 года были устроены наши боевые порядки? Совершенно точно русское войско использовало преимущества дубравы, ограниченности флангов Непрядвой и глубокими балками. Но все ли этапы сражения были на данном участке?
Интересно, что ранние летописи (Новгородская и Пространная) содержат совершенно уникальную информацию. Оказывается, первый этап боя был неудачным: «москвичи-небывальцы» побежали от татар. Но положение поправил контрудар сил князя Дмитрия и Владимира Серпуховского. Таким образом, полки стояли в разных местах и по-разному вступали в бой. В Пространной летописной повести о Куликовской битве указано, что русские перед боем расположились на территории в 10 вёрст. Это более 10 километров. Выходит, основное «поле» 1 км на 4 км (плакор), которое сегодня принято считать «тем самым Куликовским», было не единственным. Русские войска стояли и на других участках. Далее в Краткой и Пространной редакциях рассказывается, что русские гнали ордынцев до реки Меча, то и дело вступая в бой. Река Меча от Куликовского плакора расположена на расстоянии 45 километров. Однако до Мечи по прямой было не добраться: краткий путь в 30 километров был ближе к среднему течению Непрядвы. Там и были другие сражения. Это значит, что в ночь перед битвой Дмитрий Донской и его воеводы всё же расставили полки не только на узком участке Куликова плакора, но и в различных местах вне его: вдоль берегов Напрядвы, в различных лесных массивах, на замаскированных позициях.
Таким образом, рассказ поздних источников о расположении всех полков на одном поле напоминает легенду, миф и позднюю «придумку» летописцев второй половины XV века.
Черная пехота. Призраки генуэзцев
Как только протрубили первые звуки боя, Мамай приказал двинуть против русских в первых рядах грозную силу – генуэзскую не то конницу, не то панцирную пехоту, одетую в грозные темные кафтаны и черные шлемы. Так, или почти так, звучит одна из самых распространенных легенд о Куликовской битве. Начиная с Николая Карамзина, фряги начинают прочно ассоциироваться с генуэзцами. Дальше миф растет, как снежный ком, максимально обрастая вымыслами, домыслами и фантазиями уже в XX веке. Казалось бы, а почему нет? Исследователи верно указывают на плотные дипломатические отношения Мамая и Каффы – генуэзской колонии. К тому же известен факт о попытке Мамая в 60 гг. XIV века договориться с генуэзцами о денежной помощи против Тохтамыша и про возможные каффские «меховые концессии» Поволжья. Но не более того. Никаких других сведений о найме именно генуэзской пехоты или конницы нет. А что же есть? Есть исторические источники!
Впервые в начале XV века в Рогожском летописце и Симеоновской летописи упоминается: «Того же лета безбожныи злочестивыи ординскии князь Мамаи поганыи, собрав рати многы и всю землю Половечьскую и Татарскую и рати понаимовав фрязы и черкасы и ясы, и со всеми сими поиде на великаго князя Дмитриа Ивановича и на всю землю Русскую». То есть Мамай нанял неких «фрягов». Итальянцами фрягов будут уверенно называть только через 100 лет после Куликовской битвы. Но в XIII веке в древнерусской летописи «О взятии Царьграда фрягами» этим словом называли даже неких крестоносцев. К тому же фрягами именовали и жителей Азова – венецианских поселенцев. Видные историки-исследователи Владимир Кучкин и Руслан Скрынников также не были склонны считать фрягов обязательно генуэзцами. Вообще, в период «Куликовских» событий между Венецией и Генуей шло противостояние, получившее название «война Кьоджи». Накануне 1380 года Мамай был в конфликте и с теми, и с другими из-за борьбы за Судак и 18 судакских колоний. К тому же, согласно «Уставу для генуэзских колоний в Черном море», воинского генуэзского контингента в регионе было крайне мало и они вряд ли представляли серьезный военный интерес для орды.
Сложно представить и то, сколько воинов могла выставить Каффа в случае прямой военной опасности. Единственной возможностью посчитать предполагаемый «мобилизационный потенциал» являются строгие казначейские данные самого города – массарии, по которым город населяло около 7000 человек. В случае угрозы городу городской совет сможет выставить не более 5% населения, то есть около 350 человек профессиональных воинов. Как предполагают исследователи, в дальние походы за тридевять земель, даже за хорошие деньги, Каффа могла отправить чуть более 100 человек. Гарнизоны других крымских крепостей были совершенно микроскопическими. К примеру, в Балаклаве – всего 36 человек. Чуть меньше – в Судаке.
Итак, просто так взять и легко нанять профессиональный многочисленный воинский отряд генуэзцев у Мамая вряд ли бы получилось. Но почему же тогда про фрягов-наемников пишут наши источники? Вернемся к ним. Как мы помним, о фрягах-наемниках говорится на страницах Рогожского летописца. Сам этот текст был написан в 1408 году. Однако он был не первым. Предтечей этих данных была краткая заметка 1392 года («Летописец Великий Русский»). Этот текст по сей день является самым ранним упоминанием о Куликовской битве: «В лето 6888 ордынский князь Мамай, собрав воинов многих, пошел на великого князя Дмитрия Ивановича». И все! Ни о каких генуэзских наемниках в черных шлемах здесь не упоминается.
Вот и выходит, что на сегодняшний день, появившись неожиданно на страницах поздних летописей, «генуэзские наемники» так же неожиданно исчезают, не оставив никаких археологических или письменных упоминаний о себе. Были ли они на самом деле на Куликовом поле или нет, до сих пор вопрос открытый. Но, как и некоторые участники великой битвы, они остаются историческими призраками и тенями, не облекаясь в плоть исторических источников и фактов.
Смерть Мамая. Новая тень
Потерпев поражение в Куликовской битве, Мамай бежит в Крым и пытается укрыться у тех самых генуэзцев в Каффе (Феодосии). Дальше в источниках тишина. Кто же его убил и почему? Ответ на этот заключительный вопрос таится в одном загадочном юридическом документе – некоем договоре, подписанном в ноябре 1380 года. Генуэзская республика в лице общины Каффы заключила договор с «императором всех татар» с ханом Улуса Джучи. Кем же был этот «император татар»? Мамаем? Тохтамышем? До сих пор однозначного ответа у историков на это нет. Зато известно, что другой стороной договора был некий Джаноне да Боско, «консул Каффы». Его консульство также не сильно проливает свет на то, кто со стороны татар мог подписать этот договор. За год до Куликовской битвы на приемах у да Боско были послы и Мамая, и Тохтамыша. Единственной зацепкой в вопросе монгольской стороны договора присутствует имя некоего Черкаса. Кто он: прокси-хан Мамая? Посол? Еще одно имя в тексте – Акбуга. В иных источниках и Акбуга, и Черкас указываются сначала как сторонники Мамая, а потом (после известий о результате Куликовской битвы) как Тохтамыша.
Генуэзцы писали, что «в свои города и в свои крепости не будут принимать недругов императора, ни тех владетелей, кто отвратил бы лицо своё от императора». К тому же в Каффе решили, что «будут возвеличивать имя императора всеми своими силами, как это было во времена прежних императоров».
Каковы же были условия этого договора? Стороны договорились разместить в Каффе ордынскую таможню. С торговли должен был взиматься «имперский налог» в пользу хана.
Таким образом, этот договор был заключен с представителями Мамая еще до Куликовской битвы, и Мамай перед сражением о нем знал и надеялся на прочный союз с «фрягами». А после поражения эмиры Мамая, подписавшие договор, переметнулись к Тохтамышу, который стал стороной договора. Прибыв в Каффу, Мамай попал в мятежное окружение. Здесь его власть уже никто не признавал. Люди Тохтамыша просто его убили.
Итак, с победой в одной из самых таинственных битв – Куликовской – завершается эпоха Опекунов. Последние оставшиеся в живых опекуны, Дмитрий Волынский и Сергий Радонежский, словно удаляются в тишину истории. Последний раз упоминание о Волынском в летописи встречается под 1389 годом. Далее – тишина, гипотезы да версии. Волынский сам становится исторической тенью. Сергий мирно доживет до 1392 года и скончается в окружении своей монастырской братии. Участники Куликовской битвы практически сразу переместятся в мир исторических мифов и преданий.