— А зачем ему эти брекеты сейчас? — голос Ольги Викторовны, моей свекрови, звучал приторно-ласково, но в этой сладости я давно научилась различать привкус цианида. — Он мальчик, ему красота ни к чему. Шрамы украшают мужчину, а кривые зубы… ну, это такая изюминка. Зато у бабушки давление, бабушке в санаторий надо. Правда, Виталик?
Я замерла в коридоре, не выпуская из рук пакетов с продуктами. Ключ в замке я повернула тихо, по привычке — чтобы не разбудить сына, если он спит после школы. Но дома было тихо только снаружи. На кухне, судя по звукам, разворачивалась очередная сцена из спектакля «Любящая мать и её послушный сыночек».
Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле гулким, тяжелым набатом. Я медленно опустила пакеты на пол. В нос ударил запах дорогих духов свекрови — «Красная Москва» вперемешку с чем-то резким, аптечным. Этот запах всегда появлялся в нашем доме вместе с неприятностями.
— Мам, ну Лена говорила, что это важно, — голос моего мужа, Виталика, звучал неуверенно, как блеяние овцы, которую ведут на стрижку. — Врач сказал, прикус неправильный, потом проблемы будут с желудком…
— Врачи! — фыркнула свекровь, и я живо представила, как она сейчас машет своей пухлой рукой с массивным золотым перстнем. — Им лишь бы деньги содрать! Лена твоя просто транжира. Конечно, деньги-то не она зарабатывает, а ты горбатишься. Ей легко чужим трудом распоряжаться. А то, что мать родную второй месяц мигрень мучает, это ей неинтересно. Она меня, Виталик, со свету сжить хочет, я же вижу. Глаза у неё… хищные.
Я прислонилась спиной к прохладной стене прихожей. Хищные глаза. Транжира. Это говорила женщина о невестке, которая работала главным бухгалтером и получала ровно в три раза больше своего «горбатящегося» сына-менеджера. Деньги на брекеты, сто двадцать тысяч, я откладывала четыре месяца. Это была моя премия и подработка. Виталик в этот «фонд» не вложил ни копейки, ссылаясь то на ремонт машины, то на долги друзьям.
Сегодня я должна была ехать в клинику оплачивать счет. Деньги лежали в шкатулке, в глубине бельевого шкафа. Тайник, который Виталик знал, но клялся не трогать.
Я сделала глубокий вдох, натянула на лицо маску спокойствия — ту самую, которая спасала меня на налоговых проверках, — и вошла в кухню.
Картина была пасторальная. Ольга Викторовна сидела на моем месте, во главе стола, и пила чай из моей любимой чашки. Перед ней стояла вазочка с конфетами, которые я покупала сыну. Виталик сидел напротив, ссутулившись, и крошил печенье на скатерть.
— О, Леночка пришла! — свекровь расплылась в улыбке, от которой у меня по спине пробежал холодок. — А мы тут с сыночком чаевничаем. Ты чего такая бледная? На работе загоняли? Женщине вредно много работать, стареешь быстрее.
Я не ответила. Я смотрела на мужа. Он поднял на меня глаза и тут же отвел взгляд. Его уши пылали. Этот симптом я знала слишком хорошо: Виталик врал или уже натворил дел.
— Где деньги, Виталь? — спросила я тихо.
Ольга Викторовна громко звякнула ложечкой о край чашки.
— С порога и сразу про деньги! — воскликнула она театрально. — Ни «здравствуй, мама», ни «как здоровье». Какая меркантильность! Я всегда говорила, Виталик, что ты ошибся с выбором. Тебе нужна была душа, а ты выбрал калькулятор.
— Я спрашиваю мужа, — я не сводила глаз с Виталика. — В шкатулке лежало сто двадцать тысяч. На брекеты Денису. Я заходила туда утром, они были. Сейчас я чувствую, что их там нет. Виталь, где деньги?
Виталик вжал голову в плечи.
— Лен, ну ты понимаешь… Тут такое дело… — замямлил он, теребя край скатерти. — Маме срочно понадобилось. Путевка горит. В Кисловодск. Уникальная возможность, последний номер оставался. Врач сказал, ей жизненно необходимо…
— Путевка?! — я почувствовала, как пол уходит из-под ног. — Ты отдал деньги на лечение собственного сына, чтобы твоя мать поехала на курорт?
— Не смей так говорить о матери! — взвизгнула Ольга Викторовна, мгновенно растеряв всю свою приторную сладость. Лицо её пошло красными пятнами. — Я тебя вырастила! Я ночей не спала! Я имею право на отдых! А твой… этот… перебьется! Зубы у него кривые! У нас всю жизнь кривые были, и ничего, людьми выросли! А этот — нежный какой, посмотрите! Весь в папашу своего, такого же хлюпика!
Вот оно. «Этот». «В папашу». Дениса, моего сына от первого брака, свекровь ненавидела лютой, иррациональной ненавистью. Она считала его «бракованным элементом», который портит жизнь её идеальному Виталику. И неважно, что мы живем в моей квартире, что я обеспечиваю семью, а Виталик приносит домой копейки. В ее вселенной я была приживалкой, а Денис — лишним ртом.
— Виталик, — я говорила очень спокойно, и от этого спокойствия муж начал сползать на стуле еще ниже. — Ты сейчас встанешь, пойдешь к банкомату, снимешь деньги с кредитки, займешь, украдешь — мне плевать. Но чтобы через час деньги лежали на столе.
— У него нет кредитки, я её забрала! — торжествующе заявила свекровь, отправляя в рот шоколадную конфету. — И не будет он ничего занимать. Хватит с него. Он и так на тебя пашет, как проклятый. А ты, милочка, не указывай. Муж — глава семьи. Как он решил, так и будет. Решил матери помочь — значит, так надо. Святое дело. А ты со своим щенком подождешь.
Я посмотрела на это существо, жующее конфету. На её толстые пальцы в кольцах, на перманентный макияж бровей, придающий ей вечно удивленное выражение. И вдруг поняла: всё. Гештальт закрыт. Чаша терпения не просто переполнилась, она треснула и разлетелась вдребезги.
— Мой сын — не щенок, — произнесла я, чувствуя, как внутри разгорается холодное, белое пламя ярости. — А вот твой сын — вор. Обычный домашний вор.
— Что?! — Ольга Викторовна поперхнулась. — Да как ты смеешь?! Виталик, ты слышишь? Она тебя вором назвала! В твоем собственном доме!
— В моем доме, — поправила я. — Эта квартира куплена мной за три года до брака. Виталик здесь просто прописан. Временно.
— Это совместно нажитое! — завизжала свекровь. — Мы судиться будем! Мы тебя по миру пустим!
— Ольга Викторовна, вы юридически безграмотны, — я подошла к столу и забрала у неё вазочку с конфетами. — Не трогайте. Это Дениса.
— Ты… ты мне куском хлеба попрекаешь? — она схватилась за сердце, картинно закатывая глаза. — Ой, плохо мне! Виталик, валидол! Довела! Убийца!
Виталик вскочил, суетливо забегал по кухне.
— Лен, ну ты чего? Ну перегни палку-то! Маме плохо! Ну деньги — дело наживное, ну заработаем еще…
— Не «мы», а я, — отрезала я. — Я заработаю. А ты — нет. Потому что ты сейчас соберешь свои вещи и уйдешь вместе со своей мамой. В Кисловодск, в санаторий, к черту на кулички — мне все равно.
— Ты меня выгоняешь? — Виталик замер с аптечкой в руках. В его глазах читался ужас. Ужас не от потери семьи, а от потери комфорта. От потери теплого места, где вкусно кормят, решают все проблемы и позволяют играть в «танчики» по вечерам.
— Да, — кивнула я. — Выгоняю. За воровство. За предательство. За то, что ты позволил этой женщине оскорблять моего ребенка.
— Я его бабка! — рявкнула Ольга Викторовна, чудесным образом исцелившись от сердечного приступа.
— Вы ему никто. Вы даже не кровная родственница. И слава богу. Я бы не пережила, если бы в моем сыне текла ваша гнилая кровь.
Это было жестко. Может быть, слишком жестко. Но я видела, как меняется лицо свекрови. Из маски страдалицы проступила истинная личина — злобной, жадной фурии, которую лишают кормушки.
— Ах ты, дрянь! — прошипела она, поднимаясь со стула. Стул с грохотом отлетел назад. — Да кому ты нужна с прицепом? Да Виталик тебя облагодетельствовал! Он тебя из грязи вытащил!
— Из какой грязи? — я усмехнулась. — Когда мы познакомились, я уже была замдиректора, а Виталик курьером подрабатывал. Я его одела, обула, на курсы отправила, машину помогла купить… Кстати, ключи от машины на стол. Она на меня оформлена.
— Не дам! — Виталик прижал руки к карманам джинсов. — Это моя машина! Я на ней езжу!
— По доверенности. Которую я завтра аннулирую. Клади ключи, Виталя. По-хорошему. Или я сейчас вызову полицию и напишу заявление об угоне. И о краже денег. У меня камеры в коридоре стоят, ты забыл? Я прекрасно увижу, как ты брал деньги, и как передавал их маме.
Это был блеф. Камер не было. Я только собиралась их поставить. Но эффект был разорвавшейся бомбы.
Виталик посерел. Он знал, что такое судимость. Он боялся системы до дрожи в коленях.
— Мам… — он повернулся к свекрови с мольбой в глазах. — Мам, отдай деньги. Правда, некрасиво вышло…
Ольга Викторовна замерла. Её лицо пошло багровыми пятнами.
— Ты… ты предаешь мать ради этой? — прошептала она зловеще. — Ради этой подстилки? Я деньги уже перевела! Турагенту! Всё! Нет денег! Возврат невозможен!
— Значит, поедешь в Кисловодск автостопом, — сказала я. — Вон отсюда. Оба. У вас десять минут на сборы.
— Я никуда не пойду! — свекровь плюхнулась обратно на стул, скрестив руки на груди. — Вызывай полицию! Пусть они видят, как ты над пожилым человеком издеваешься! Я скажу, что ты меня била! Я синяки себе сейчас поставлю!
Она ущипнула себя за руку, потом с силой ударила кулаком по столу.
— Вот! Видишь? Скажу, это ты! Меня пожалеют, а тебя посадят!
Я смотрела на этот цирк и чувствовала… жалость. Не к ней, нет. К себе той, прошлой, которая два года терпела эти выходки. Которая пыталась быть «хорошей невесткой», пекла пироги, дарила подарки, улыбалась в ответ на хамство. Зачем? Ради чего? Ради этого вот «штанов» рядом, который сейчас трусливо жался к холодильнику?
В этот момент в дверях кухни появился Денис. Я вздрогнула. Я надеялась, что он не слышит. Он стоял в своей пижаме с динозаврами, взъерошенный, сонный, но взгляд у него был взрослый. Слишком взрослый для десяти лет.
— Мам, — сказал он тихо. — Пусть они забирают деньги.
Все замолчали. Ольга Викторовна победно ухмыльнулась.
— Вот! Устами младенца! Видишь, Ленка? Даже ребенок понимает, что бабушка важнее!
— Нет, — Денис покачал головой. — Не важнее. Просто они дешевые.
— Что ты сказал, щенуля? — свекровь прищурилась.
— Вы дешевые, — повторил сын, глядя ей прямо в глаза. — Дядя Виталик продал меня за сто двадцать тысяч. Это дешево. Я думал, мы друзья. Он обещал научить меня кататься на скейте. А он просто вор. Мам, пусть уходят. Мне не нужны брекеты за их счет. Я лучше с кривыми зубами похожу, но без них. Здесь воняет.
В кухне повисла звенящая тишина. Слова ребенка, сказанные без истерики, спокойно, как констатация факта, ударили больнее любой пощечины.
Виталик покраснел так, что казалось, у него сейчас пойдет кровь из ушей. Ему стало стыдно? Вряд ли. Скорее, ему стало страшно от того, как жалко он выглядит в глазах ребенка.
— Денис, ты не понимаешь… — начал он жалко.
— Я всё понимаю, — перебил его сын. — Ты предатель. Уходи.
Денис развернулся и ушел в свою комнату. Плотно прикрыл дверь.
Этот щелчок замка стал финальным аккордом. Я подошла к Виталику, выдернула из его ослабевших пальцев ключи от машины, которые он все-таки достал из кармана, и указала на дверь.
— Время пошло, — сказала я. — Если через пять минут вы не исчезнете, я действительно вызову наряд. И поверь, Виталя, я найду способ доказать кражу. Ты знаешь, я аудитор. Я умею находить следы.
Виталик метнулся в коридор. Он хватал куртку, ронял ботинки, путался в рукавах. Он бежал. Бежал от позора, от правды, от ответственности.
Ольга Викторовна, поняв, что битва проиграна, встала. Она поправляла прическу, одергивала кофту, пытаясь сохранить остатки величественности.
— Ты пожалеешь, — сказала она мне, проходя мимо. — Ты сдохнешь в одиночестве. Никто тебя такую злую замуж не возьмет. А Виталик… он ко мне вернется. Я ему другую найду. Молодую, покладистую. А ты будешь локти кусать.
— Заберите свои конфеты, — сказала я, протягивая ей вазочку. — Вам в дорогу пригодится. Сахар мозги питает, может, совесть проснется. Хотя вряд ли.
Она выбила вазочку из моих рук. Стекло разлетелось по полу тысячей осколков. Конфеты раскатились пестрым ковром.
— Чтоб тебе пусто было! — выплюнула она и вышла вслед за сыном.
Дверь хлопнула. Я осталась стоять посреди кухни, глядя на осколки. В них отражался свет лампы — маленький, дрожащий, но яркий.
Я взяла веник и начала мести. Спокойно, методично. Сметала осколки, сметала фантики, сметала два года своей жизни, потраченные на иллюзию семьи.
Звякнул телефон. Смс от банка: «Зачисление зарплаты». Пришла премия за квартальный отчет. Сумма, превышающая ту, что украл Виталик.
Я усмехнулась. Вселенная не терпит пустоты.
Я постучала в комнату сына.
— Денис, ты спишь?
— Нет.
Я вошла. Он сидел на кровати с книгой, но я видела, что он не читает. Глаза были сухие, но красные.
— Прости меня, — сказала я, садясь рядом. — Прости, что привела этого человека в наш дом. Я ошиблась.
Денис отложил книгу и прижался ко мне. Он был уже большой, тяжелый, пахнущий шампунем и чем-то неуловимо детским.
— Мам, а правда, что брекеты можно потом поставить?
— Можно и сейчас, — я погладила его по вихрастой макушке. — У нас все будет. И брекеты, и скейт, и море. У нас есть главное — мы друг друга не продаем.
— Это точно, — вздохнул он. — Мам, а давай пиццу закажем? С ананасами. Дядя Виталик её ненавидел.
— Давай, — рассмеялась я. Смех вышел легким, освобождающим. — С двойными ананасами. И колу. Праздник независимости объявляется открытым.
Мы сидели на кухне, ели пиццу прямо из коробки, не обращая внимания на крошки. Окно было открыто, и свежий весенний ветер выдувал из квартиры запах «Красной Москвы» и въедливого мужского предательства.
Внизу, во дворе, заурчал мотор такси. Я выглянула в окно. Виталик запихивал в багажник свою спортивную сумку, а Ольга Викторовна что-то выговаривала ему, размахивая руками. Она, наверное, пилила его за то, что он забыл любимую подушку, или за то, что мало денег взял. Ему теперь с этим жить. С этой женщиной, с этой вечной виной, с этой лямкой «послушного сына».
А я была свободна.
Я закрыла окно, отсекая их голоса.
— Мам, смотри! — Денис крутил в руках магнит с холодильника, который мы привезли с моря два года назад. — Он тут откололся. Выкинуть?
— Выкидывай, — легко сказала я. — Всё сломанное — на помойку. Будем покупать новое. Целое. И крепкое.
На следующий день я поменяла замки. А через неделю подала на развод и на раздел имущества. Делить, правда, было особо нечего, кроме старого телевизора, который Виталик покупал в кредит. Я отдала его. Пусть смотрят свои сериалы. В моей жизни теперь будет только настоящее кино. Без фальшивых актеров и дешевой драмы.
И знаете что? Зубы у Дениса выровнялись. Брекеты мы поставили через месяц. Он улыбается теперь широко, открыто. И в этой улыбке нет ни тени страха. А это — самое дорогое наследство, которое я могла ему дать. Свободу от людей, которые нас не ценят.