Антон тогда ещё носил студенческую ветровку с потёртыми рукавами и верил, что жизнь можно прожить честно, если очень сильно стараться. Ему было двадцать один, он учился на четвёртом курсе физфака, снимал комнату в старой коммуналке на Сенной и считал, что самая большая трагедия в жизни — это когда в столовой заканчиваются котлеты по-киевски до того, как ты успел отстоять очередь.
Маша появилась в его жизни внезапно, как февральская оттепель в середине декабря. Они столкнулись в маленьком книжном на Моховой — она искала томик Ахматовой, он — учебник по квантовой механике Ландау, которого в библиотеке вечно не хватало. Книги упали одновременно. Они одновременно нагнулись. Их пальцы встретились на потрёпанном переплёте «Реквиема».
Потом было кафе с старой кофейни, потом долгие прогулки по набережным, потом первый поцелуй под фонарём на Университетской, когда шёл мокрый снег и фонари отражались в замёрзших лужах, как разбитые жёлтые звёзды.
Маша была не похожа на всех девушек, которых он знал до этого. Она говорила тихо, но каждое её слово казалось выверенным, как формула. У неё были длинные тёмно-русые волосы, которые она почти никогда не распускала полностью — всегда собирала в низкий пучок или заплетала косу. У неё были удивительно спокойные серые глаза и привычка слегка наклонять голову, когда слушала. Антон потом месяцами пытался понять, почему именно этот наклон головы казался ему таким важным, будто она одним этим движением признавала: «Да, я тебя услышала. По-настоящему».
Они встречались каждый день. Иногда по три раза в день. Утром кофе в маленькой кофейне у университета, днём — переписка в мессенджере, вечером — долгие разговоры до полуночи где-нибудь на крыше какого-нибудь заброшенного здания (Маша знала все крыши города лучше любого сталкера).
Через три месяца Антон впервые сказал ей «люблю». Она не ответила тем же словом. Она просто прижалась к нему сильнее и прошептала:
— Ты самый светлый человек, которого я встречала.
Он решил, что это и есть её «люблю», просто в более сложной формулировке.
Они строили планы. Не громкие, не грандиозные — маленькие, уютные. Съехаться вместе после того, как Антон закончит магистратуру. Снимать однушку где-нибудь в Купчино или на Петроградке. Завести кота. Ездить летом на Чёрное море. Маша говорила, что хочет научиться играть на гитаре. Антон обещал, что научит (хотя сам умел только «Кукушку» на трёх аккордах).
Через полгода, в начале апреля, всё рухнуло.
Они сидели в той же кофейне на Моховой. Маша пришла позже обычного, глаза красные, будто от ветра, хотя день был тёплый и безветренный. Она долго молчала, крутила в руках пустую чашку. Потом достала из сумки телефон и положила его экраном вниз.
— Посмотри, — сказала она почти шёпотом.
Антон взял телефон. На заставке — фотография. Маша в белом платье, рядом мужчина лет тридцати пяти, высокий, с короткой аккуратной бородой и улыбкой человека, который привык, что ему улыбаются в ответ. На безымянном пальце Маши — тонкое золотое кольцо. На руке мужчины — такое же.
Антон смотрел на фотографию секунд десять. Потом медленно вернул телефон.
— Это… когда? — спросил он, хотя ответ уже знал.
— Три года назад, — сказала Маша, не поднимая глаз. — Мы женаты уже три года.
Внутри у Антона что-то сместилось. Не взорвалось, не разорвалось — именно сместилось, как неправильно поставленный блок в детском конструкторе, отчего вся конструкция вдруг стала выглядеть угрожающе хрупкой.
— Почему ты не сказала? — голос у него был удивительно ровный.
— Потому что я не хотела, чтобы это закончилось. — Она наконец посмотрела на него. — Я думала… думала, что смогу. Что хватит сил. Что это… просто эпизод.
— Эпизод, — повторил Антон, будто пробуя слово на вкус. Оно оказалось горьким и металлическим.
Он встал. Положил на стол две пятисотки за кофе.
— Я пойду, — сказал он.
Маша схватила его за рукав.
— Антон, подожди. Пожалуйста.
Он посмотрел на её руку. На безымянный палец. Кольца не было — она его сняла. Кожа под ним была чуть светлее, чем на остальной руке. След от чужой жизни.
— Ты даже кольцо снимала перед встречей со мной, — сказал он тихо. — Это ведь удобно, да?
Маша заплакала. Без всхлипов, без театральности — просто слёзы текли по щекам, как будто внутри у неё наконец прорвало какую-то плотину.
Антон ушёл.
Следующие две недели он почти не выходил из комнаты. Читал конспекты, решал задачи, смотрел в потолок. Друзья пытались вытащить его «погулять, развеяться», он отказывался. Ему не хотелось развеиваться. Ему хотелось понять, как человек может так красиво врать каждый день в течение полугода.
Маша писала каждый день. Сначала длинные сообщения. Потом короткие. Потом просто смайлики. Потом перестала.
В начале мая он случайно увидел её в университете. Она стояла у входа в главный корпус, разговаривала с какой-то женщиной лет сорока пяти — судя по всему, преподавательницей. На безымянном пальце снова было кольцо.
Антон развернулся и пошёл в противоположную сторону так быстро, что чуть не сбил первокурсника с рюкзаком.
Лето прошло в странном оцепенении. Он уехал на практику в Новосибирск, потом ещё на две недели в Крым на какую-то студенческую конференцию. Пытался «перезагрузиться». Не получалось. Каждый раз, когда он закрывал глаза, видел тот самый наклон головы. Видел, как Маша слушает его. Видел, как улыбается. Видел кольцо на фотографии.
Вернувшись в Петербург в конце августа, он узнал, что Маша уволилась из маленькой редакции, где подрабатывала корректором. Её муж получил повышение и хорошую должность в Москве. Они готовились к переезду.
Антон не помнил, кто именно ему это рассказал. Кажется, общая знакомая с курса. Или бывшая одногруппница Маши. Неважно.
Он сидел на крыше того самого заброшенного здания, где они когда-то пили дешёвое вино из горла и смеялись над тем, как глупо звучит фраза «вечная любовь» в двадцать первом веке. Сидел один. Было холодно. Сентябрь уже пах осенью.
В кармане завибрировал телефон. Неизвестный номер.
«Я уезжаю через неделю. Если захочешь — я буду в той же кофейне в пятницу в 19:00. Просто хочу посмотреть тебе в глаза и сказать всё, что не сказала тогда. Если не придёшь — я пойму. Маша»
Антон смотрел на сообщение долго. Потом выключил телефон.
В пятницу он пришёл.
Маша уже сидела за их столиком. Без кольца. На столе перед ней — две чашки кофе. Та же самая ветхая кофейня, те же самые потёртые стены. Только теперь за окном уже почти темно и фонари горят ярче обычного.
Она встала, когда он вошёл. Не бросилась обнимать. Просто стояла и смотрела.
Антон сел напротив.
— Я не буду оправдываться, — сказала она сразу. — Я просто хочу, чтобы ты знал. Я любила тебя. Люблю до сих пор. Это было настоящее. Самое настоящее, что у меня было в жизни.
Антон молчал.
— Я пыталась уйти от мужа два раза, — продолжала она. — Первый раз — за год до того, как мы встретились. Он обещал измениться. Я поверила. Второй раз — когда поняла, что влюбилась в тебя. Он сказал, что если я уйду — он сломает мне жизнь. Не мне даже. Моей маме. У неё маленький бизнес, кредиты… Он мог это сделать. И он бы сделал.
Антон наконец поднял глаза.
— И ты решила, что проще врать мне полгода?
— Я решила, что если я буду с тобой хотя бы эти полгода — я проживу их по-настоящему. А потом… потом я просто исчезну из твоей жизни, и ты никогда не узнаешь, насколько мне было больно.
Антон долго молчал. Потом спросил очень тихо:
— А сейчас? Что сейчас?
Маша улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у него когда-то перехватывало дыхание.
— Сейчас я уезжаю. И больше никогда не вернусь в этот город. И ты никогда не встретишь меня случайно на улице. И я не буду писать тебе. Но я хотела, чтобы ты знал: эти полгода были самым настоящим, что у меня было. И если бы я могла выбирать заново… я бы всё равно пришла в тот книжный. И всё равно уронила бы ту книгу.
Антон смотрел на неё. Смотрел долго.
Потом встал.
Подошёл. Наклонился. Поцеловал её в висок — очень осторожно, как будто боялся сломать.
— Прощай, Маша, — сказал он.
Она не заплакала. Только кивнула.
Антон вышел из кофейни. На улице шёл дождь. Он шёл под дождём до самого дома — сорок минут пешком. Не раскрывал зонт. Ему хотелось почувствовать, как холодная вода стекает по лицу. Хотелось, чтобы хоть что-то снаружи было таким же холодным, как внутри.
Через неделю он узнал, что Маша с мужем действительно уехали в Москву.
Ещё через год он закончил университет.
Ещё через два года он защитил магистратуру.
Ещё через три года он женился на девушке по имени Катя — доброй, честной, открытой, без теней и без чужих колец.
Иногда, очень редко, он всё ещё заходил в ту кофейню на Моховой. Садился за их столик. Заказывал два кофе. Пил один. Второй оставлял нетронутым.
И каждый раз, глядя на пустую чашку напротив, думал об одной и той же вещи:
иногда самая большая ложь — это не когда человек скрывает, что он женат.
Иногда самая большая ложь — это когда человек позволяет другому верить, что у них может быть будущее.
А потом уходит.
И оставляет после себя только запах мокрого снега, наклон головы и пустую чашку кофе, которую уже никогда не допьют вместе.