— Завтра же поедешь к нотариусу и оформишь доверенность. Моя мама долго ждать не будет.
Лиза подняла глаза от телефона. Станислав стоял в дверях спальни, опираясь плечом о косяк — поза привычная, почти домашняя, но в ней сейчас читалась такая уверенность, что внутри что-то похолодело.
— О чём ты?
— О твоём домике в Сосновке. Маме нужны деньги на санаторий, серьёзное лечение. Кардиологическое отделение, процедуры... Ты же понимаешь, что это не шутки.
Лиза медленно положила телефон на тумбочку. Домик в Сосновке. Тот самый, что остался от бабушки Нади. Маленький, покосившийся, с треснувшей печкой и колодцем во дворе. Но — её. Единственное, что напоминало о летних каникулах, о бабушкиных пирогах с вишней, о том времени, когда мир казался добрым.
— Стас, мы же обсуждали... Я хотела туда съездить весной, там надо крышу перекрыть, может быть, сделать ремонт...
— Какой ремонт? — Он прошёл в комнату, сел на край кровати. — Лиза, будь реалисткой. Ты там не была лет пять. Тебе он не нужен. А маме нужны деньги сейчас. Не через год, не когда ты соберёшься — сейчас.
В его голосе не было злости. Хуже — в нём была холодная практичность человека, который уже всё решил и просто ставит в известность.
— Но это... это же моё, Стас.
— Ну и что? Мы семья. Или я что-то путаю?
Лиза встала, подошла к окну. За стеклом медленно кружил снег, город тонул в сумерках. Вдалеке мигали огни торгового центра — там сейчас толпы людей, музыка, тепло. А здесь, в их двухкомнатной квартире на Речной улице, вдруг стало так тесно, будто стены придвинулись.
— Твоя мама уже знает? — спросила она, не оборачиваясь.
— Конечно. Это же её лечение.
— И она согласна, что я продам дом?
— Она уверена, что ты правильная женщина и сделаешь это без лишних вопросов.
Лиза усмехнулась. "Правильная женщина". Вот как Ирина Павловна называла невесток, которые знают своё место. Которые не возражают. Которые понимают, что интересы семьи — это интересы свекрови.
— А если я не хочу?
Станислав помолчал. Потом тяжело вздохнул.
— Лиза, не устраивай сцен. Маме шестьдесят восемь. У неё больное сердце. Ты хочешь, чтобы я выбирал между тобой и ней?
— Никто не заставляет тебя выбирать, — она обернулась. — Я просто говорю, что домик — это не просто недвижимость. Это память. Это...
— Это старый сарай в деревне, куда даже автобусы толком не ходят! — голос Станислава стал жёстче. — Прекрати выдумывать проблемы на пустом месте. У нас реальная ситуация, реальный человек, которому нужна помощь.
Лиза почувствовала, как внутри разливается усталость. Тяжёлая, вязкая. Они были женаты четыре года, и за эти годы она научилась распознавать интонации. Сейчас Станислав говорил тем самым тоном, каким его мать объясняла официанткам, что суп пересолен, а каким участковый врач сообщал пациентам неприятные диагнозы. Тон не терпел возражений.
— Хорошо, — сказала она тихо. — Дай мне подумать.
— Думать тут не о чем. Завтра к нотариусу, послезавтра риелтор осмотрит объект. Уже нашёл одного, Толик посоветовал. Говорит, быстро продаст, у него связи.
Станислав встал, похлопал её по плечу — жест примирительный, почти ласковый — и вышел. Лиза осталась стоять у окна.
На телефон пришло сообщение. Тётя Вера: "Лизонька, как дела? Давно не виделись, может, в воскресенье заглянешь?"
Тётя Вера. Младшая сестра бабушки Нади, которая до сих пор жила в той же Сосновке, в двух домах от бабушкиного. Она наверняка знала, что происходит с домиком. Наверняка видела, как он ветшает.
Лиза набрала ответ: "Тётя Вер, приеду в субботу. Надо поговорить".
Вечером, когда они сидели на кухне — Станислав листал новости на планшете, Лиза механически мешала сахар в чае, — позвонила Ирина Павловна. Громкая связь.
— Стасик, сынок, ты с ней поговорил?
— Поговорил, мам.
— И что она?
— Всё нормально. Лиза понимает ситуацию.
Лиза подняла глаза. Станислав смотрел на неё ровно, без вызова. Просто смотрел.
— Вот и умница, — голос Ирины Павловны звучал довольно. — Я же говорила, что она девочка разумная. Не то что некоторые... Помнишь, у Гены невестка? Та вообще с ума сошла, родителям мужа ни копейки не дала, когда у них крыша протекла.
— Помню, мам.
— Вот-вот. А наша Лизонька другая. Она знает, что такое семья.
После того, как Ирина Павловна попрощалась и отключилась, Лиза отставила кружку.
— Почему ты сказал, что я согласна?
— Потому что ты согласишься, — Станислав не отрывался от экрана. — Ты всегда соглашаешься.
Он был прав. И это, наверное, было страшнее всего.
В субботу утром Лиза села в электричку до Сосновки. Полтора часа пути, старые вагоны с жёсткими сиденьями, запах сырости и чьей-то курицы в пакете. За окном мелькали пригороды, гаражные кооперативы, заснеженные поля.
Тётя Вера встретила её на крыльце, укутанная в огромный платок, с красными от мороза щеками.
— Лизонька! Проходи, проходи скорее, замёрзла небось!
В доме пахло пирогами и топлёным молоком. Лиза разулась, прошла на кухню. Тётя Вера суетилась, ставила чайник, доставала варенье.
— Как дела-то, девонька? Что-то ты бледная совсем.
— Тёть Вер, — Лиза села за стол, — я насчёт бабушкиного дома. Мне... мне его надо продать.
Тётя Вера замерла с банкой варенья в руках.
— Продать? Зачем?
— Так вышло, — Лиза опустила глаза. — Нужны деньги.
— Тебе нужны?
— Свекрови. На лечение.
Тётя Вера медленно поставила банку на стол. Села напротив.
— А дядя Коля что говорит?
Дядя Коля — её муж, который работал сторожем на местной пилораме и обладал удивительной способностью видеть людей насквозь.
— Он тебе сам скажет. Он как раз со смены придёт через час. Лиза... ты уверена, что хочешь это делать?
Лиза пожала плечами.
— А какой у меня выбор?
Тётя Вера вздохнула, налила чай. Они сидели молча, и в этой тишине было столько понимания, что Лизе вдруг захотелось расплакаться.
Но она не плакала. Она просто пила горячий чай и смотрела в окно, на бабушкин дом через дорогу. Покосившийся, занесённый снегом, с потемневшими брёвнами и замёрзшими ставнями.
И думала о том, что выбор, наверное, всё-таки есть.
Только она пока не знала какой.
Дядя Коля появился ближе к обеду — высокий, сутулый, в старой куртке с меховым воротником. Стряхнул снег с валенок, кивнул Лизе.
— Здравствуй, девочка. Давно не виделись.
— Здравствуйте, дядя Коль.
Он разделся, умылся, сел за стол. Тётя Вера молча поставила перед ним тарелку с картошкой. Некоторое время они ели молча, и Лиза чувствовала, как напряжение нарастает.
— Слышал, дом продавать собралась, — наконец произнёс дядя Коля, не поднимая глаз.
— Да.
— Зачем?
Лиза повторила историю про свекровь, про санаторий, про необходимость помочь семье. Дядя Коля слушал, жевал, иногда кивал. Когда она закончила, он отодвинул тарелку.
— А ты в этом доме была хоть раз с тех пор, как бабушка умерла?
— Нет, — призналась Лиза. — Всё как-то не получалось.
— Не получалось, — повторил он. — Пять лет не получалось. А теперь вдруг получилось — продать.
— Дядь Коль, я понимаю, что это звучит... но у меня правда нет выбора.
— Выбор всегда есть, — он встал, подошёл к окну. — Только иногда мы боимся его делать. Лиза, я тебе скажу одну вещь. Этот дом твоя бабушка Надежда тебе оставила не просто так. Она знала, что оставляет. И зачем.
— Что вы имеете в виду?
Дядя Коля обернулся.
— Пойдём. Покажу тебе кое-что.
Они оделись и вышли на улицу. Морозный воздух обжёг лёгкие. Дядя Коля отпер ржавый замок на калитке бабушкиного дома, и они вошли во двор. Снег тут был нетронутый, глубокий. Лиза шла по тропинке, которую дядя Коля протаптывал впереди.
— Я сюда иногда заглядываю, — объяснил он. — Проверяю, чтобы совсем не развалилось. Печку на зиму закрываю, окна подбиваю.
Они поднялись на крыльцо. Дверь скрипнула. Внутри пахло старым деревом и пустотой. Лиза оглядела комнату — всё то же самое. Стол, накрытый выцветшей клеёнкой. Железная кровать у стены. Швейная машинка "Подольск" в углу. Фотографии на стене.
— Вот, — дядя Коля кивнул на комод. — Открой верхний ящик.
Лиза подошла, потянула за деревянную ручку. Ящик открылся с трудом. Внутри лежали какие-то бумаги, старые письма, перевязанные верёвочкой. И отдельно — конверт с её именем.
— Это... для меня?
— Бабушка попросила передать, когда придёт время. Я думаю, время пришло.
Лиза взяла конверт дрожащими руками. Села на край кровати. Внутри был листок, исписанный знакомым бабушкиным почерком — крупным, старомодным.
"Моя Лизонька. Если ты читаешь это, значит, ты уже выросла и столкнулась с тем, с чем я когда-то столкнулась сама. Этот дом — твоя крепость. Твоё место, куда ты всегда можешь вернуться. Не отдавай его никому. Не продавай за чужие нужды. Помни — у тебя есть право на свою жизнь. Твоя бабушка Надя".
Лиза перечитала письмо дважды. Потом посмотрела на дядю Колю.
— Она знала?
— Твоя бабушка много чего знала. Она сама всю жизнь прожила с женщиной, которая помыкала ею. С твоей прабабушкой. Та тоже была мастерица вить верёвки. Надежда хотела, чтобы ты не повторила её ошибок.
Лиза сложила письмо обратно в конверт. Встала. Прошлась по комнате.
— Что мне делать, дядь Коль?
— Это твой выбор, девочка. Но подумай вот о чём — если ты отдашь дом сейчас, что будет потом? Через месяц свекрови понадобятся деньги на новые лекарства. Через год — на операцию. Потом ещё что-нибудь. И каждый раз ты будешь отдавать по кусочку себя, пока не останется ничего.
Лиза вернулась в город вечером. Станислав встретил её на пороге.
— Ну что, съездила? Оценила объект? Я риелтору уже позвонил, он готов завтра выехать.
— Стас, нам надо поговорить.
— О чём?
— Я не буду продавать дом.
Тишина. Станислав смотрел на неё так, будто она сказала что-то на иностранном языке.
— Что?
— Я не продам дом. Это моё наследство, моя память. И я не хочу с ним расставаться.
— Лиза, мы уже всё обсудили!
— Нет, — она сняла куртку, повесила на вешалку. — Обсудил ты. А я молчала. Но теперь я говорю — нет.
Станислав побагровел.
— Ты понимаешь, что это значит? Моя мать больна! Ей нужны деньги!
— Пусть продаст свою квартиру, — спокойно сказала Лиза. — У неё трёхкомнатная на Ленинском. Она может переехать к нам или купить что-то поменьше.
— Ты с ума сошла? Это её квартира!
— А домик — мой. Видишь, какая справедливость?
Он шагнул к ней, и в его глазах было столько ярости, что Лиза непроизвольно отступила.
— Значит, так, — процедил он сквозь зубы. — Либо ты завтра едешь к нотариусу, либо мы серьёзно поговорим о нашем браке.
— Хорошо, — Лиза подняла подбородок. — Давай серьёзно поговорим. Потому что я только сейчас поняла, что последние четыре года жила не в браке, а в каком-то филиале твоей матери.
— Как ты смеешь!
— Смею. Я смею хотеть свою жизнь. Смею говорить нет. И смею не чувствовать себя виноватой за то, что у меня есть что-то своё.
Станислав развернулся и вышел, хлопнув дверью. Лиза осталась стоять в прихожей. Руки тряслись. Сердце колотилось. Но внутри — внутри было что-то новое. Странное ощущение лёгкости.
Телефон завибрировал. Сообщение от Ирины Павловны: "Лиза, Стасик мне всё рассказал. Я очень разочарована. Не думала, что ты такая эгоистка. Приезжай завтра, нам нужно встретиться и всё обсудить спокойно".
Лиза посмотрела на экран. Потом набрала ответ: "Ирина Павловна, обсуждать нечего. Мой дом остаётся моим. Если вам нужны деньги на лечение — я могу помочь в разумных пределах из своей зарплаты. Но продавать наследство я не буду".
Отправила. Выключила звук.
Села на диван и впервые за много лет почувствовала, что дышать стало легче.
А за окном падал снег, и город жил своей жизнью, и где-то в Сосновке стоял маленький покосившийся домик, который вдруг стал не просто недвижимостью.
Он стал выбором.
Станислав вернулся поздно ночью. Лиза не спала — сидела на кухне, пила ромашковый чай. Он прошёл мимо, даже не взглянув в её сторону, и закрылся в спальне.
Следующие три дня они практически не разговаривали. Станислав уходил на работу рано, возвращался поздно. Лиза поняла, что он ждёт — ждёт, когда она сдастся, извинится, приползёт на коленях просить прощения.
Но она не ползла.
В среду вечером раздался звонок в дверь. Лиза открыла — на пороге стояла Ирина Павловна. В дорогой дублёнке, с укладкой, от которой пахло лаком, и с таким выражением лица, будто пришла проводить инспекцию.
— Здравствуй, Лиза. Можно войти?
— Проходите.
Ирина Павловна разделась, прошла в гостиную, села в кресло. Лиза устроилась на диване напротив.
— Стасика нет дома?
— Нет. Задерживается.
— Понятно, — свекровь сложила руки на коленях. — Значит, поговорим без него. Лиза, я приехала, чтобы мы решили этот вопрос по-взрослому.
— Какой вопрос?
— С домом. Я понимаю, что у тебя есть какие-то сентиментальные привязанности, но давай смотреть правде в глаза. Мне нужно лечение. Серьёзное, дорогое. А у тебя есть актив, который просто стоит без дела.
Лиза откинулась на спинку дивана.
— Ирина Павловна, а почему именно мой дом? У вас же есть квартира.
— Моя квартира — это моя пенсия, моя старость. Я не могу её продать.
— А мой дом — это моя память, моё наследство. Почему я должна?
Лицо свекрови стало жёстче.
— Потому что ты жена моего сына. Потому что мы семья. Или для тебя это пустой звук?
— Семья — это когда все друг о друге заботятся, — спокойно сказала Лиза. — А не когда одни постоянно требуют, а другие должны отдавать.
— Ты называешь заботу о больном человеке требованием?
— Нет. Я называю требованием ваше желание распоряжаться моей собственностью без моего согласия.
Ирина Павловна встала.
— Знаешь что, девочка? Я ошиблась в тебе. Думала, что ты умная, понимающая. А ты просто эгоистка. Мелочная, жадная эгоистка.
— Возможно, — Лиза тоже поднялась. — Но этот эгоизм помог мне наконец понять, что я тоже имею право на свою жизнь.
— Хорошо, — свекровь направилась к выходу. — Только учти — если ты не пойдёшь навстречу, я поговорю со Стасиком. Серьёзно поговорю. О том, какая у него жена. И о том, стоит ли дальше жить с человеком, который в трудную минуту думает только о себе.
— Ирина Павловна, — Лиза остановила её у двери. — А вы сами когда-нибудь думали не только о себе?
Свекровь развернулась, и в её глазах полыхнул огонь.
— Я всю жизнь думала о сыне! Растила его одна, вкалывала на трёх работах, отказывала себе во всём! И теперь, когда мне нужна помощь, какая-то девчонка смеет мне указывать!
— Вы растили сына, чтобы он вам был должен? — тихо спросила Лиза. — Чтобы потом предъявлять счета?
Ирина Павловна хлопнула дверью так, что задрожали стёкла в книжном шкафу.
Лиза вернулась на кухню. Села. Руки дрожали, но внутри была странная ясность.
Станислав пришёл через час. Прошёл на кухню, налил себе воды.
— Мама звонила. Сказала, что вы поговорили.
— Да.
— И?
— И ничего. Стас, я не изменила решения.
Он поставил стакан на стол с такой силой, что вода выплеснулась.
— Тогда я тоже принял решение. Собирай вещи. Можешь пожить у родителей, поискать съёмную квартиру — мне всё равно. Но здесь ты больше не живёшь.
Лиза смотрела на него — на этого человека, с которым делила постель четыре года, строила планы, мечтала о детях. И видела чужого. Совершенно чужого мужчину, для которого она была не партнёром, а функцией. Удобным приложением к его жизни.
— Хорошо, — она встала. — Я соберу вещи завтра. Сегодня переночую в гостиной.
— Как знаешь.
Он ушёл в спальню. Лиза достала телефон, написала тёте Вере: "Можно мне пожить у вас какое-то время?"
Ответ пришёл почти мгновенно: "Приезжай, родная. Всегда рады".
Через неделю Лиза сидела на кухне в бабушкином доме. Дядя Коля помог ей растопить печь, наладить водопровод. Дом оказался не таким уж и плохим — просто запущенным. Но живым.
Она пила чай, смотрела в окно на заснеженный двор, на сараи соседей, на дым из труб. И думала о том, что впереди развод, поиск работы в райцентре, новая жизнь с нуля.
Но страшно не было.
Потому что этот дом, эти старые стены, скрипучий пол и потрескавшаяся печь — всё это было её. По-настоящему её. И никто не мог этого отнять.
Телефон завибрировал. Сообщение от незнакомого номера: "Лиза, это Толик, риелтор. Станислав давал ваш номер. Если передумаете насчёт продажи — звоните, быстро найдём покупателя".
Лиза улыбнулась и удалила сообщение.
Продавать она не собиралась.
Она собиралась жить.