Его слово может на долгие годы лишить человека свободы. Каждый день он берёт в руки тяжёлое досье и решает судьбы людей. Судья — тот человек, который ставит в деле точку. Что творится в душе у того, кто зачитывает обвинительный приговор? Как оставаться беспристрастным, когда доказательства противоречат его убеждениям?
Судья Октябрьского районного суда Омска Евгений Зубрилов рассказал, как он справляется с грузом ответственности, который несёт на себе уже 25 лет.
В ответе за свои решения
Александра Левашова, omsk.aif.ru: Евгений Сергеевич, ваша карьера началась в правоохранительных органах. Что заставило вас сменить следственную работу на судейскую мантию?
Евгений Зубрилов: Я в суд не стремился. После университета, как и большинство выпускников, хотел работать следователем (хотя в то время судьёй можно было стать сразу после выпуска). Трудился несколько лет в МВД и прокуратуре, но ближе к 10 годам стажа осознал, что хочу более самостоятельной работы. В прокуратуре есть руководители, и их мнение не всегда совпадает с твоим видением следователя. Приходилось подчиняться. В суде же я полностью отвечаю за свои решения — это исключительно моя работа и моя ответственность.
Если бы вернуть мои 25 лет, я пошёл бы в суд раньше. Некоторые мои однокурсники стали судьями сразу после университета, в те времена ещё не требовался пятилетний стаж. Я же поначалу не до конца понимал глубину и серьёзность этой профессии. Лишь с опытом пришло осознание, что судья — это венец юридической карьеры. Вся работа следователя и прокурора в итоге сводится к тому, чтобы представить доказательства судье, который ставит точку в процессе.
Доказательства прежде всего
— А что происходит, когда доказательственная база вступает в конфликт с вашим личным, человеческим восприятием ситуации?
— Мой главный принцип в работе — это ориентация на доказательства. Стороны всегда имеют разные мнения: потерпевший говорит одно, подсудимый — другое. Задача судьи — проанализировать собранные доказательства и принять решение. Идеальный вариант — когда доказательств достаточно для бесспорного вывода о том, какая сторона права. Я считаю, что нужно тщательно разбираться в деле и искать доказательства, даже если следователь что-то упустил. На стадии суда ещё можно попытаться восполнить пробелы, собрать дополнительные свидетельства и дать им оценку.
Бывает, с человеческой точки зрения ты понимаешь: подозреваемый, скорее всего, виновен. Но если доказательств нет — рука не поднимается вынести обвинительный приговор. Возможно, в начале карьеры я и переживал в таких ситуациях, но сейчас отношусь к этому спокойно. Не пойман — не вор.
— С какими морально-психологическими сложностями вы сталкиваетесь и как учились с ними справляться?
— Сейчас, вынося приговор, я уже не чувствую того груза ответственности, который давил в начале карьеры. Решение готовится заранее, все доказательства взвешены, наказание продумано с учётом всех обстоятельств. Тяжелее бывает с психологической атмосферой в зале. Когда оглашаешь серьёзный срок, а в зале родственники — слышишь плач, всхлипывания. Это давит.
Помню случаи с молодыми ребятами, которым приходилось назначать строгое наказание за тяжкие преступления. Жалко их, но закон есть закон. В такие моменты стараешься читать приговор быстрее, без эмоций, потому что в горле комом слова встают. С опытом это проходит.
Один эпизод помню, когда сожалел о вынесенном приговоре. Двое иностранных граждан убили хорошего крепкого парня на крыльце ресторана. Всё было доказано. Однако гособвинитель — молодая девушка, не имевшая большого опыта, — попросила назначить наказание 8 или 10 лет лишения свободы. Я понимал, что можно было назначить и более строгое наказание.
Но тогда действовала практика — не выходить за рамки предложения прокурора. С точки зрения публики это, наверное, выглядит неправильно. Я назначил максимальное наказание из предложенного прокурором и жалел об этом — считал, что следовало назначить строже.
«Дела забываются»
— За долгие годы практики наверняка накопились дела, которые оставили особый след?
— Наиболее эмоционально тяжёлыми для меня всегда были дела, связанные с преступлениями против несовершеннолетних. Когда у тебя есть собственная семья, невозможно не проецировать ситуацию на своих близких — каждый раз мысленно спрашиваешь себя: «А если бы это случилось с моим ребёнком?» Этот внутренний диалог помогает найти верный баланс между буквой закона и чувством справедливости.
Приведу два примера из практики. Первое дело — учитель в Доме творчества, который приставал к девочке 10-11 лет. У мужчины была своя семья, но он утверждал, что «полюбил» эту ученицу. Судмедэкспертиза выявила у него отклонения.
Второе дело ещё более трагичное: отчим на протяжении нескольких лет совершал насильственные действия в отношении падчерицы, начиная с того момента, когда ей было всего 7-8 лет. Девочка поначалу не осознавала происходящего, а позже начала жаловаться на боли. При этом у мужчины была молодая жена и общий с ней ребёнок — мотивы его поступков так и остались неясными.
— Помимо эмоционально тяжёлых дел наверняка встречаются и те, что запоминаются по другим причинам — из-за необычности обстоятельств, неожиданной развязки или курьёзных деталей?
— За 25 лет работы встречались. Например, дело «форточника»: гражданин Казахстана проникал в квартиры на первых этажах через форточки. Он действовал продуманно — выслеживал жертву и выбирал момент, когда в квартире не было мужчин. Преступления долго не могли раскрыть: злоумышленник орудовал по ночам, светил фонариком в лицо потерпевшим, и те не могли его запомнить.
Раскрыть серию помог случай: в одной из квартир преступник наступил на пульт, телевизор включился, и девушка успела разглядеть его черты. Составили фоторобот, но к тому моменту преступник уже уехал в Казахстан. Задержали его лишь спустя 10-12 лет, когда он вновь приехал в Омск и попался — его ДНК совпало со следами, найденными на местах прежних преступлений. На суде он вёл себя спокойно, не проявлял эмоций. Поразительно, но человеку уже было далеко за 50, а он сохранял такую физическую форму, что мог ловко проникать в форточки. Мотивы его поступков так и остались загадкой — сексуальная экспертиза не выявила у него никаких расстройств.
— Статус судьи влияет на вашу жизнь вне стен суда?
— Конечно, это статус, накладывающий ограничения. Мы не можем иметь акции, состоять в политических партиях, нам не рекомендуют посещать недружественные страны. Запрещены счета в зарубежных банках. Все крупные покупки должны быть прозрачны и соответствовать доходу. Соцсети не запрещены, но не приветствуются.
Судьи общаются во внутренних чатах, но не афишируют свою личность — чтобы избежать давления. Главное влияние профессии — на семью. Большую часть времени судья проводит на работе. Это отражается на детях — они часто предоставлены сами себе. Я знаю случаи, когда дети высокопоставленных должностных лиц правоохранительных органов попадали в неприятности из-за недостатка внимания. Это заставляло меня больше времени уделять своим детям, ограждать их от дурного влияния.