- "Всякому народу с развитием национального могущества, когда для этого есть средства, следует спешить".
- "Национальная самоизмена той эпохи, как и нынешней, может быть, объясняется огромным наплывом инородчины в тогдашнюю нашу знать,—но в итоге политики, жестокой к себе и малодушной в отношении врагов, Россия сама чуть не сделалась добычей соседей".
- "В лице грозных государей этих—первого царя и первого императора—самодержавие превысило свою меру и вступило в борьбу уже с православием и народностью. Вот причина нашего национального упадка: неравномерность трёх стихий, составляющих национальность".
- "Цель национализма, как я понимаю его, есть развитие народности до высоты самодержавной мощи".
- "Равноправие народностей под одной государственной крышей ведёт, как оказывается, не к братству их, а к междоусобной войне, тем более отвратительной, что она бесконечна (...) Господствующая народность, приводя к общему знаменателю все национальные дроби, стоит на страже их согласия и порядка".
- "Потребуется очень много времени и напряжённой мысли, чтобы до очевидности стало ясным крушение нашего государства, когда оно будет насквозь изъедено инородческими колониями".
- "Враги русского национализма лгут, будто цель нашей партии—обидеть инородцев, искоренить их. Конечно, это жалкая клевета. (...) Не нападать на чужие народности мы собираемся, а лишь защищать свою".
- "Задайте себе вопрос: неужели предки наши одобрили бы согласие наше с мирным нашествием на Россию иноплеменных, с постепенным захватом ими имущества нашего народа и власти над ним?"
I
16 февраля 1912 г.
В воскресенье открывается в Петербурге первый съезд Всероссийского национального союза.
(Всеросси́йский национа́льный сою́з — русская умеренно-правая, консервативно-либеральная партия, существовавшая в Российской империи в 1908—1917 годах. Создавалась в 1908—1910 годах как объединение ряда партий, организаций и фракций Государственной Думы. Учредительный съезд прошёл 18 июня 1908. В отличие от крайне правых черносотенцев, идейно опиравшихся на «уваровскую» триаду «Православие, Самодержавие, Народность», умеренно правые русские националисты выдвигали лозунг: «Самодержавие, Православие, Единодержавие», первоосновой которых объявлялся русский национализм. Главным идеологом партии стал публицист М.О.Меньшиков - Ред.).
Столица «всея России» должна встретить съезд сердечным «добро пожаловать», ибо из всех политических партий национальная совпадает, конечно, всего полнее с государственными задачами столицы.
Несмотря на своё немецкое имя, Петербург—один из наиболее чистокровно русских городов, пожалуй, чище Москвы и Киева, сильно испорченных еврейской плесенью. Петербургу, как столице, недостаёт многого. Ему недостаёт прежде всего родной почвы, ибо он до сих пор живёт на выселках, за границей своей народности. Петербургу недостаёт благородства происхождения—тех 800 лет истории, которыми гордится Москва. Петербургу недостаёт ещё более священной древности, которая уходит в таинственную даль, за горизонт истории, делая некоторые города, вроде Новгорода и Киева, старше самой России. Петербург—создание молодой России, но, может быть, ещё не совсем проснувшись к историческому сознанию, он всё-таки в силу своей державной роди продолжает безотчётно «работу сердца», начавшуюся когда-то в Новгороде, в Киеве, во Владимире и в Москве. Нельзя не признать с грустью, что это государственное сердце наше болеет тем же, чем болели Киев и Москва на третьем столетии их имперской роли. Слабостью они болели и слабостью же хворает современный Петербург, как будто унаследовав этот порок от предков. Ни одна столица на свете не подвергалась, кажется, большему порицанию, чем город Петра Великого. Теперь даже общепринято думать, что будто именно Петербург изменил русской национальности, будто именно он в течение двух столетий разбил старые начала нашей истории и унизил их пред иностранцами и инородцами. Разве могла бы сложиться национальная партия в Москве или древнем Киеве? Тогда весь народ был национальной партией.
Мне кажется, обвинение Петербурга грешит излишней строгостью. Петербург действительно изменил России, т.е. не выполнил во всём величии своего государственного призвания. Но ведь то же случилось и с Москвою XVI века, и с Киевом ХІII столетия. Св. Ольга с сыном и внуком когда-то собрали Русь, но дальнейшие её потомки разбросали Русь. Киев, как сердце, не справился с необъятным телом России и не решил имперской задачи:—он не сделал нации неприступной. Киев в христианскую эпоху отказался от гениального варяжского плана—завоевания Царьграда, и уже одно это следует считать с его стороны национальной самоизменой. Нашлись другие, более героические народы, которые взяли Царьград, и тем надолго, если не навсегда, отодвинули нас от остального славянства. Киеву мировая задача славянства оказалась не по силам; между тем, будучи нерешённой, эта задача до сих пор вносит в нашу историю все последствия самоизмены. Говорят, что Петербург не справился с восточным вопросом. Да. Но он лишь повторил в этом случае бессилье Киева и Москвы. Киев едва справился с Печенегами и Половцами и не в силах был дать отпор Татарам. Великая катастрофа ХIII столетия свидетельствует, что Киев, как столица, не выполнил государственного своего долга. Он должен бы сделаться организующим центром нации—и не сделался им.
А разве Москва не оказалась слабой? Сил у неё нашлось достаточно, чтобы добить Россию и без того разбитую и затем собрать её воедино. Но чтобы великой стране от Архангельска до Астрахани дать железное строение, неприступное для врагов,—у Москвы не хватило творчества. Уже Иван Грозный, владея армией, не менее многочисленной, чем у Ксеркса (по выражению Карамзина), заключает ничем необъяснимый постыдный мир с Баторием. Уже Иван Грозный, начав успешную борьбу с Востоком, останавливается на полдороге, не умея отвоевать ни Крыма, ни Черноморья.
Всякому народу с развитием национального могущества, когда для этого есть средства, следует спешить. Москва не спешила и в последний век свой уже ни на что великое не была способна. Огромные силы её вместо созидания пошли на самоистребление. Вместо того, чтобы освободить Малую, Белую и Червонную Русь из-под ига Польши, Иван Грозный разорял Тверь, Великий Новгород и Псков. Национальная самоизмена той эпохи, как и нынешней, может быть, объясняется огромным наплывом инородчины в тогдашнюю нашу знать,—но в итоге политики, жестокой к себе и малодушной в отношении врагов, Россия сама чуть не сделалась добычей соседей.
Триста лет назад все древние столицы наши—и Киев, и Москва, и Новгород были захвачены врагами. Москва уже присягала польской короне. Бояре русские обнаружили такую степень упадка национального чувства, что решили избрать царём или шведского королевича, или польского,—кого угодно, только не из своей среды, не из среды Рюриковичей, основавших Россию. Самоизмена Москвы была очевидной. Пришлось окраинной России завоёвывать свою столицу, пришлось выбирать новую династию, которая меньше, чем через сто лет измученная мятежами, совсем оставила Москву. Когда говорят о национальных изменах Петербурга, забывают, что он основан москвичом и составлен был из москвичей же. Не уроженец Петербурга,—уроженец и воспитанник Москвы упразднил старую столицу России, упразднил патриаршество, упразднил боярство, упразднил земский собор и многое-многое такое, что вплеталось в самое существо нашей народности. Пётр Великий высоко ставил Ивана Грозного и во многом подражал ему.
В лице грозных государей этих—первого царя и первого императора—самодержавие превысило свою меру и вступило в борьбу уже с православием и народностью. Вот причина нашего национального упадка: неравномерность трёх стихий, составляющих национальность. Если мы видим теперь церковь в жалком полупараличе, если видим русскую народность в унижении, то это прямое следствие каких-то тяжких поражений. В живом теле гипертрофия одного органа влечёт за собою истощение остальных.
Национально-русский съезд в Петербурге является живым свидетельством наступления новой эры. Чрезмерное разрастание власти повело бы к её собственному обессилению. Чуть облегчилось давление с этой стороны, начинает восстановляться расплющенная стихия нашей народности.
Спасающим началом Руси после киевского упадка было православие,—оно возрастило Москву.
Спасающим началом после московского упадка явилось самодержавие—оно возрастило Империю.
Спасающим началом после петербургского упадка, мне кажется, должна быть народность.
Не отрекаясь от первых двух начал, с честью послуживших России и далеко ещё не отслуживших ей, мы должны дать развитие третьему, наиболее коренному из них, пришедшему в забвение,—именно русской народности. Всероссийский национальный союз, сколько я понимаю его, есть одно из многих явлений этого великого восстановительного процесса. Когда-то, в богатырские времена, народность наша обнаружилась в мире с силою, позволившею сложиться новгородско-киевской государственности. Народность эта в долготе веков довела до высоты самодержавия и родную веру, и родную власть. В расцвете московской митрополии и патриаршества православие у нас было почти самодержавным.
Не вступая в борьбу с светской властью, церковь вынянчила царство русское и долго руководила им. Но затем доразвившаяся до полноты могущества светская власть отодвинула назад церковь и в лице Петра принизила её, принизив одновременно и родовую знать, как носительницу народной культуры. Наступает, мне кажется, время уравновешения начал, высвобождения того из них, что было измято и придавлено.
Цель национализма, как я понимаю его, есть развитие народности до высоты самодержавной мощи. Земля наша держится на трёх китах, подмеченных славянофилами. Но плоскость не может держаться лишь на двух точках: резкое принижение народности непременно лишает значения и веру, и власть, хотя бы доведённые некогда до степени величия. Наоборот: возвращение третьей опоры даёт снова крепость и двум остальным. Теперь у нас и вера, и власть в упадке. Приподнимите народность: вместе с нею поднимутся и вера, и власть.
О задачах Всероссийского национального союза мне приходилось писать очень много. Вместе с другими учредителями этого союза я имею довольно редкое счастье видеть, как поднятое нами дело приобретает могучий рост. Почин создания национальной партии принадлежит «Новому Времени». Под влиянием настойчивых моих статей об этом князь А.П.Урусов провёл в третью Думу небольшую группу тульских патриотических депутатов. Вместе с князем они имели мужество назвать себя националистами и примкнуть к нарождавшемуся Всероссийскому национальному союзу. Это было первым крупным завоеванием нашей партии. Второй победой я считаю слияние с союзом более значительной фракции умеренно-правых с П.Н.Балашовым во главе.
Третьей победой было устройство Всероссийского национального клуба, идея которого также принадлежит «Новому Времени». Четвёртой—уже не победой, а целой победоносной кампанией, следует считать открытое присоединение к программе национальной партии покойного П.А.Столыпина и всего правительства, которым он руководил. Хотя не было сделано в этом смысле никакой декларации, хотя правительство de jure признается у нас беспартийным, однако и в последние два года все заметили, что de facto П.А.Столыпин становится националистом, совершая заметную эволюцию вправо от левого октябризма. Мы, проповедники национализма (или, по крайней мере, пишущий эти строки), отнюдь не присваиваем себе чести в совершении этой эволюции. Вся честь побед, о которых речь, должна быть приписана самой национальной идее, которая есть не наше достояние, а общерусское. Любовь к отечеству и гордость народная не с нами родились и не с нами умрут. Мы, «вчерашние», говоря словами Иова, можем быть утешены лишь сознанием, что в пробуждение русской народности вложена капля и наших скромных сил.
Принятие П.А.Столыпиным национальной политики сразу сказалось крупными результатами в финляндском, польском и отчасти—еврейском вопросах. К глубокому сожалению, еврейская пуля сразила благородного рыцаря русской власти. В лице Столыпина национальная партия потеряла величайшего из своих деятелей и, так сказать, держателя своих надежд. Сменивший его В.Н.Коковцов, мне кажется, никак не может назваться сторонником Всероссийского национального союза: я счастлив был бы, если бы ошибся в этом. Вопреки несколько лицемерному правилу, по которому министры наши должны быть вне партий, я думаю, что таких людей вообще не водится на свете. Подобно мольеровскому мещанину, многие не знают, что они говорят прозой, но факт тот, что все имеют хоть какие-нибудь политические вкусы и какие-нибудь убеждения. Правительство вовсе не на той ступени развития, чтобы не иметь никакого представления о политике, а имея представление о ней, оно имеет и соответствующую ему волю. Не скрывая от себя правды и имея смелость глядеть в глаза несчастиям, национальная партия должна счесть В.Н.Коковцова всего лишь «дружественною» себе державою вроде Австрии. Пока нет открытой войны, а лишь взаимные уверения в полном почтении—и то слава Богу. Однако в самое последнее время и в Австрии заметна склонность к сближению с Россией, к восстановлению даже трёх-императорского союза. Что ж, и В.Н.Коковцов силою государственного опыта и обстоятельств, может быть, окажется склонным действительно пойти по следам Столыпина, что столь торжественно обещано было после катастрофы 1-го сентября.
Пристрастие некоторых министров к Евреям и вообще к инородцам коренится не столько в разуме, сколько в усвоенных настроениях молодости, от которых иным тяжело отвыкнуть. Но чем крупнее талант государственных людей, тем более настойчиво он предъявляет свои права. Нельзя слишком упорно бороться с действительностью: можно не замечать маленьких хворей, но опасность смертельная не может же, наконец, остаться пренебрежённой.
Не одна Россия охвачена инородческими брожениями. Пример Австрии и Турции убеждает, какую гибельную ошибку совершает власть, не решая племенного вопроса ни так, ни этак. Внутригосударственный раздор не только не гаснет, но разгорается всюду с невероятной силой. Равноправие народностей под одной государственной крышей ведёт, как оказывается, не к братству их, а к междоусобной войне, тем более отвратительной, что она бесконечна. Как в Америке или в Африке дикие племена, как полуварварские племена в Албании или у нас на Кавказе,—«равноправные» народцы только тем и занимаются, что дерутся. Они дерутся между собою даже в том случае, если они родные братья.
В удельное время Немцы истребляли Немцев, Славяне—Славян. Только сложением больших государств удалось подавить этот вечный раздор. Империя—мир, как справедливо, хоть и в другом смысле, утверждал Наполеон III. Господствующая народность, приводя к общему знаменателю все национальные дроби, стоит на страже их согласия и порядка. Разрешённое же «самоопределение» мелких национализмов, высвобождая их из-под общего знаменателя, вносит вместе с свободою естественный и ничем иным не угасимый раздор. В России раздор этот ещё не столь страшен, как в названных, слишком сложных империях, но и у нас он поведёт к ужасным последствиям.
Цель русской национальной партии—раскрыть все эти последствия и по возможности предупредить их. Потребуется очень много времени и напряжённой мысли, чтобы до очевидности стало ясным крушение нашего государства, когда оно будет насквозь изъедено инородческими колониями. С Россией произойдёт непременно то самое, что с древним Римом после Каракаллы или со всяким государством, где господствующая народность отдана мирному внедрению других племён. Пока варвары делали только военные нашествия, они не были страшны Риму; когда же установились мирные внедрения, причём аристократия римская была наводнена Галлами, Испанцами, Тевтонами, Сирийцами, Африканцами,—Рим сделался дряблым, как гнилое дерево, и первая же буря повалила его с тысячелетних корней.
Враги русского национализма лгут, будто цель нашей партии—обидеть инородцев, искоренить их. Конечно, это жалкая клевета. Разве мы, Русские, в самом деле погонимся когда-нибудь за Евреями в Палестину, или за Поляками в Польшу, или за Армянами—в Армению, чтобы там угнетать их? Да Господь с ними,—этого никогда не было и не будет. Мечты наши не идут дальше того, чтобы самим не быть угнетёнными. Не нападать на чужие народности мы собираемся, а лишь защищать свою.
На известном расстоянии все народы—братья и дорогие соседи. Желая мира, мы не хотели бы слишком наглого залезания милых братьев в наше отечество и хозяйничанья их в нашем государстве.
Мы не восстаём против приезда к нам и даже против сожительства некоторого процента иноплеменников, давая им охотно среди себя почти все права гражданства.
Мы восстаём лишь против массового их нашествия, против заполонения ими важнейших наших государственных и культурных позиций. Мы протестуем против идущего завоевания России нерусскими племенами, против постепенного отнятия у нас земли, веры и власти. Мирному наплыву чуждых рас мы хотели бы дать отпор, сосредоточив для этого всю энергию нашего, когда-то победоносного, народа. Некогда известное участие иностранцев было полезно русскому племени. Это время давно уже прошло, массовое же проникновение их к нам становится гибельным. Гибельным не для нас только, а и для них самих. Отстаивая мир, мы отстаиваем его не для себя одних, а и для пришельцев. Инородцы уже жалуются о стеснениях их в России,—стало быть, они чувствуют себя не совсем хорошо в тканях, где они угнездились. В будущем им будет ещё хуже, а раз завяжется отчаянная борьба за существование, то им и совсем придётся плохо. Ассимилироваться способен лишь небольшой процент всякой народности, остальная масса обречена на изнурительную и в конце концов безнадёжную для неё борьбу. Россия, даст Бог, одолеет мелкие национализмы, но даже погубив Россию, они не обеспечили бы своё счастье. На развалинах народа русского они продолжали бы бесконечную грызню свою. Паразиты, превращающие тело в труп, вместе с ним идут в могилу...
II.
18 февраля 1912 г.
Враги русского национализма клевещут, будто это партия—реакции и застоя. На самом деле национализм есть прогрессивнейшая из партий, ибо наиболее сообразована с природой. Прогресс в благородном понимании этого слова есть здоровое развитие,—стало быть, радикальная ломка государственного и бытового строя не есть прогресс. Всё живое растёт очень медленно. Никакие органы не создаются по команде преобразователей. Только то прогрессивно, что жизненно и что даёт наибольшее количество блага. Эволюция в природе вообще идёт стихийным, а не катастрофическим путём: чрезвычайно осторожным нащупываньем условий и медленным их синтезом.
Вот почему истинный национализм враждебен кровавым революциям—кроме, конечно, тех случаев, когда Родина захвачена врагами и народ лишён независимости. Ставя идеалом своим полноту народного счастья, национализм не может отрицать реформ, но лишь при условии, если они назрели и если действительно сообразуются с народной волей. Весь вопрос тут только в том, кто говорит за народ—сам ли он или правые или левые узурпаторы его имени.
Основным началом национальной политики национализм считает народное представительство, как орган народной воли. Отличие от революционеров здесь в том, что народом мы, националисты, считаем не только последнее поколение, призванное сказать «да» или «нет», но и те отшедшие поколения, которые строили жизнь народную и устанавливали законы. В понятие народа мы вводим также и те будущие, ещё не родившиеся поколения, перед которыми мы, их предки, несём нравственную ответственность. Представителем прошлого, настоящего и будущего мы считаем наследственную Верховную Власть, хранительницу общего нравственного долга нации, из которого черпаются законы. Что бы вы ни решали, какие бы законы ни придумывали, нельзя забыть ни предков, ни потомства. Только то и можно счесть действительным законом, что совесть признаёт не постыдным ни пред предками, ни пред потомством. Цинический демократизм не признаёт родства, он не признаёт даже ближайших звеньев, соединяющих нас с вечностью в прошлом и будущем. Отсутствующие, как при голосовании в парламенте, считаются не существующими. Но это ложь нечестивая, и для нации, как нравственного существа, недопустимая. И предки, и потомки в каком-то священном смысле существуют, они присутствуют и теперь в душе каждого, у кого есть душа.
Задайте себе вопрос: неужели предки наши одобрили бы согласие наше с мирным нашествием на Россию иноплеменных, с постепенным захватом ими имущества нашего народа и власти над ним? Конечно, предки не одобрили бы этого. Они прокляли бы наше непонимание опасности, наше столь же трусливое, сколько ленивое малодушие, в борьбе с нею.
А потомки разве одобрят эту постыдную сдачу национальности, ещё никем не разбитой и не завоёванной? И потомки ничем иным, кроме проклятия, не покроют имени живого поколения, совершившего историческую измену. Выродившееся чиновничество, как класс наёмников, всегда обеспеченный содержанием (и в тайниках души развращённый им)—может не слышать голоса предков и потомства, как может вообще ничего не слышать тонкого, о чём шепчет совесть. Нам же, простым гражданам, несущим трудовою жизнью своей тяжесть государственности, нельзя не прислушиваться к вечным заветам. Мы хорошо знаем, что эта святыня народная—Родина—принадлежит не нам только живым, но всему племени. Мы—всего лишь третья часть нации, притом наименьшая. Другая необъятная треть—в земле, третья—в небе, и так как те нравственно столь же живы, как и мы, то кворум всех решений принадлежит скорее им, а не нам. Мы лишь делегаты, так сказать, бывших и будущих людей, мы—их оживлённое сознание,—следовательно не наш эгоизм должен руководить нашей совестью, а нравственное благо всего племени.
«После нас хоть потоп»,—говорили развратные аристократы Франции, проматывая величие своей родины и достоянье предков. «После нас хоть потоп»,—повторяло наше ослабевшее дворянство, изнеженное крепостным строем. «После нас хоть потоп»,—повторяет распущенная буржуазия, бросая на ветер отцовские капиталы. Всякий класс народный, насытившийся богатством неправедным, впадает в циническое забвенье Бога, Родины, предков и потомства и за грех этот несёт заслуженную кару. Потоп, слишком часто призываемый, действительно приходит. Извне или изнутри народа являются варвары, которые наводняют собою цивилизацию и поглощают её. Революционная чернь уже не говорит о потопе, ибо она сама и есть потоп. Для нравственного поколения это постоянное сознание долга перед предками и долга перед потомством служит как бы двумя благословениями, двумя светлыми крыльями гения, хранителя рода. Для поколения безнравственного нарушение долга перед предками и перед потомством служит двумя проклятиями, двумя чёрными крыльями дьявола, истребляющего жизнь.
Наследственная Верховная Власть в глазах националистов есть несменяемая стража, соблюдающая волю не только живого, случайного поколения, но и волю невидимого родного человечества, отшедшего и грядущего. Воля эта не может пониматься как застой или разрушение, а как органическое, и в силу этого тихое творчество природы.
Мне уже доводилось доказывать, что прекрасные девизы: мир, свобода, равенство, братство, просвещение и пр.,—все они неосуществимы, если нет единодушия народного. Все они разбиваются о раздор, свойственный слишком пёстрым расам. Древние, более свежие народы, безотчётно чувствовали необходимость единодушия и потому отстаивали, сколько могли, единокровие своё, чистоту племени. В одинаковом лишь теле может обитать одинаковая душа. Если от самой природы у людей воля более или менее общая, то как не быть миру? Его не нужно проповедовать, он является естественно. Как не быть равенству у людей, от природы более или менее равных? Как не быть братству у действительных братьев? А настоящее, не предписанное, братство, не проповеданное, а рождающееся с людьми, и есть полнота свободы, ибо только братская любовь обуздывает волю.
Пусть читатель вдумчиво исследует цели национализма. Он увидит, что стремление к племенному единству есть не каприз, а требование самой природы, и что именно в этом стремлении суммируются самые важные задачи общественности. Если отдельному человеку необходима ясно выраженная индивидуальность, то нужна она и всему народу. Если плачевную картину представляет душа, теряющаяся во внутренней борьбе, то так же жалок народ, расстроенный вечною грызнёю партий.
Партий совсем не было бы, если бы торжествовала национальность: она и есть единственная идеальная партия, достойная существовать. Мы, к сожалению, слишком привыкли к умственной анархии последних веков, и общее разномыслие нас уже не смущает; может быть, пока это разномыслие охватывает лишь верхние классы, оно не представляет крайней опасности и даже имеет некоторые свои выгоды, освобождая творчество,—но когда разномыслие установится во всей толще народной, произойдёт, вероятно, крушение общества.
Мы ещё не знаем всех последствий смешения отдельных племён и классов, мы ещё в начале падения народной веры, и политического миросозерцания. Всё учащающиеся восстания труда на капитал, всё более грозные забастовки рабочих масс потрясают до основания самые гордые демократии. Чем кончится социальный раздор, предсказать трудно, но начался он потерей народного единодушия. Когда нация перестаёт быть нацией, она бессильна не только отражать внешних врагов, но и то страшное состояние, когда народ сам делается своим врагом. Прогресс—конечно, движение, а не застой, но очень трудно поднятие на всякую вершину и очень легко стремительное паденье в пропасть. С необычайным трудом все народы поднимались на высоту теперешней культуры. Слишком быстрое дальнейшее движение с явным понижением культуры заставляет нас, националистов, спросить: куда же, собственно, мы мчимся, вверх или вниз?
Русский национализм отстаивает некоторые древние формы народной культуры не потому, что это низшие формы, но потому, что они—высшие, органически выработанные народным творчеством. Как бы инородцам нашим, например, ни казалось странным православие,—мы, националисты, не можем забыть, что православие когда-то облагородило наш народ. Оно вместе с твёрдой бытовою властью дало душе простонародья отпечаток той философской прелести, которая восхищает весь мир в народных типах Льва Толстого (Платон Каратаев, Аким, Никита и др.). Старая культура выдвинула народный быт, до слёз трогавший Пушкина и Лермонтова, потому что это и в самом деле был трогательный, простодушный, ясный и тонко-благообразный быт. В прошлом году мы праздновали юбилей народной свободы. Уже пятьдесят лет, как делаются все усилия, чтобы дать народу какую-то новую духовно-нравственную культуру, совсем, если можно на иностранный манер. Усилия увенчались успехом. Народ в деревне уже совсем почти лишён семейной, бытовой и церковной дисциплины, он политически почти совсем свободен и местами более, чем наполовину, грамотен. И каков же теперь его духовный склад?
Позвольте привести корреспонденцию «Смоленского Вестника» из одной деревни, всего в 30 верстах от Смоленска и в трёх верстах от местной артерии прогресса—железной дороги.
«Святки», т.е. святые дни деревня Пупова проводила в «играх», от которых у корреспондента газеты «волос становился дыбом». Играли «в доктора», в «продажу раков», «подковку», «свадьбу», «продажу пива», «ступу» и др. Я не стану, пишет корреспондент, подробно описывать всех этих игр,—скажу только несколько слов об игре «в продажу пива», в которой пиво изображает моча мужчин, налитая в бутылки, и покупательницами являются женщины, которые тут же должны выпивать на глазах у всех. В игре «в доктора» вместо лекарств фигурируют конский, коровий и овечий кал и моча, вместо ланцетов—ножи, вместо порошков—пыль и зола, роль же докторов и акушерок исполняют крестьянские лет 19—25 парни. Больных женщин и мужчин эти «доктора» раздевают догола и выслушивают тут же в избе в присутствии всех и тут же заставляют принимать «лекарства». Если кто противится, не желает изображать из себя больного, того заставляют насильно... На мои замечания, что это же невозможно такими «играми» развлекаться, стыдно и грешно, да наконец можно же более разумными играми заняться, мне отвечали, что хотя им и известны некоторые другие, «панские» игры, но те не так «антяресны».
Этот одичалый уголок (на железной дороге, однако) не был бы освещён печатью, если бы не случилось уголовщины. В числе диких игр была игра «в покойника»: одного парня, 19 лет, раздели, обмыли, одели в саван и положили в гроб, а затем торжественно отпели. Попа и дьякона изображали мужики, одетые в женские рубахи с полотенцами на плече. Отпевали «при вопле и стоне всей избы», а затем покойник, лежавший как мертвец, и в самом деле «рехнулся», по выражению крестьян. Около сотни крестьян, в возрасте от 12 до 70 лет, подлежат теперь суду.
Вдумайтесь в эту случайно вынырнувшую на поверхность картинку из глубины народной. Всё, что описано, творится в местности, где давно известен пар и электричество, где город и столица—рукой подать, где земские школы существуют уже более 30 лет. Есть, стало быть, и новая интеллигенция деревенская—народные учителя, фельдшера и т.п.
Самое первое условие прогресса в глазах левых партий—наплыв инородцев—тут идёт вовсю: Евреями, Поляками, Немцами, Латышами Смоленская губерния прямо кишит, и особенно Евреями. Скажите же, может ли национализм русский одобрить столь удивительные результаты 50-летнего «прогресса»? Свобода народу от древних дисциплин была дана для того, чтобы, «осенив себя крестным знамением, православный народ призвал Божие благословение на свой свободный труд», залог всевозможных хороших вещей, указанных в манифесте 19 февраля. Вышло, однако, совсем, совсем не то...
Полстолетия назад эта мерзость нравов, это глумление над церковью, этот сатанический цинизм в избе, где стоят иконы, были бы невозможны, психологически нестерпимы. Очевидно, нашествие всех иноземных отрицаний нашей древней нравственной культуры разбило последнюю, но не создало новой, и вот великое племя наше болезненно зашаталось на своих корнях. За пятьдесят лет нельзя было, конечно, уйти далеко, если подниматься на высоту. Но этого времени было вполне достаточно, чтобы местами народу очутиться на дне пропасти. Жидо-прогрессисты наши могут злорадствовать одичанию великой расы, той самой, что когда-то под Смоленском героически отстаивала Россию,—но нам, которые считают себя плотью от плоти народной и костью от костей его, не до злорадства. Мы видим, к чему ведёт фальшивый прогресс, чуждый природе нашего племени. Видим, к чему ведёт измена своему Богу и идолопоклонство пред чужими кумирами. Мы глубоко верим, что если бы власть наша не потеряла древний дух народный (в лице Петра I и несколько раньше), если бы она оставалась верной началам народного благочестия и народного к себе доверия, то Святая Русь до сих пор оставалась бы святою и не испоганилась бы местами до гниения заживо...
Первый национальный съезд (точнее—первое собрание представителей всех отделов Всероссийского Национального Союза) не берёт на себя больших задач,—это просто деловое собрание для текущих нужд партии. Но главная сила: всякой партии в удовлетворении не текущих нужд, а в ярком сознании основной задачи. Воспользуемся тремя днями собрания, чтобы лично ознакомиться, сблизиться, обменяться наиболее наболевшими думами и рассудить о дальнейшем ходе дел. Но не забудемте при этом о своих девизах, о тех заветах, что создали партию. Если эти заветы в силах были создать её, то в силах будут и поддержать её и дать ей рост. Мы выступили первыми после бури—мы можем считать себя первыми, очнувшимися от грома.
Пора великому народу нашему перекреститься! Пора вспомнить о суде Божием, о могилах предков и о колыбелях потомства. Национализм борется за жизнь народную, но не за всякую жизнь, а лишь за достойную бытия.