В одну из ночей, когда сквозняк с чердака гулял по лестнице, словно ледяной дух, Веру осенило. Она вспомнила пожар. Вспомнила старый, глинобитный сарай, который горел хуже, чем бревенчатый дом. Глина! Та самая глина, которой когда-то конопатили щели и обмазывали печи.
Едва забрезжил рассвет, она, не дожидаясь завтрака, натянула куртку и побежала на пепелище. Среди обгорелых головешек и растаявшего снега она нашла то, что искала — куски старой, обожженной глины, смешанной с соломой. Они были твердыми, как камень, и никому, кроме нее, не нужными. Она набрала целое ведро, затем еще одно.
Вернувшись, она принялась размачивать глиняные глыбы в тазу с теплой водой, разминая их руками до состояния густой, однородной массы. Потом взяла старый кухонный нож и поднялась на чердак. Марина, увидев ее возню, без лишних вопросов присоединилась. Они работали молча, понимая друг друга с полуслова: одна разминала и подавала глину, другая, обмотав руки тряпками, забивала ею каждую щель между бревнами, каждую дыру от выпавших сучков, каждую трещину вокруг оконной рамы. Глина была холодной и липкой, работа — монотонной и грязной. Руки коченели, спина ныла от неудобной позы. Но они не останавливались.
Целый день кропотливого труда принес свои плоды к вечеру. Когда Иван затопил печь, они с тревогой и надеждой прислушались. Раньше тепло уходило на чердак мгновенно, вытягиваемое сквозняками. Теперь же, спустя час, наверху стало ощутимо теплее. Не жарко, но исчез тот леденящий, сырой холод, что пробирал до костей. Воздух потерял свою колючую остроту, стал плотнее, спокойнее. Вера, поднявшись проверить, замерла на середине лестницы. Раньше здесь встречал поток холодного воздуха, теперь — лишь ровное, скупое тепло, идущее от трубы и задержанное глиняными заплатами.
Это была маленькая, но невероятно важная победа. Они не просто заделали дыры. Они отвоевали у зимы еще один квадратный метр обитаемого пространства. В ту ночь Вера спала под своим пологом, и впервые за долгое время ей не пришлось кутаться с головой в одеяло, спасаясь от морозного дыхания, пробивавшегося сквозь стены. Тишина на чердаке теперь была не ледяной и угрожающей, а почти уютной, нарушаемой лишь потрескиванием дров в печи снизу и размеренным дыханием спящих внизу людей.
Вера не помнила, какое сегодня число. Календарей не было, даты давно потеряли смысл. Время мерилось только сменой дня и ночи, заготовкой дров и тем, как таяли скудные запасы еды.
И вот это монотонное существование треснуло. Вера уже несколько дней с тревогой замечала, что легкое покашливание Марины становится глубже, хриплее, перерастая в тяжелые, разрывающие тишину приступы. У женщины горели щеки, а глаза лихорадочно блестели. Наступил день, когда Марина не поднялась с лежанки. Ей было очень плохо. Дыхание стало свистящим и прерывистым, она металась в бреду, шепча бессвязные слова о пожаре, о детях. Старик Иван Фёдорович, сраженный горем и беспомощностью, словно сломался. Он едва вставал, чтобы выйти, и сидел, уставясь в одну точку, тихо всхлипывая. Вся тяжесть ухода за больной, за детьми, за хозяйством обрушилась на Веру.
Она почти не спала. Бегала за водой, колола дрова, пыталась сбить Марине температуру, кормила испуганных, замкнувшихся детей и животных. Ее глаза покраснели и воспалились от бессонницы и дыма, руки покрылись свежими ссадинами. У нее не было ничего, кроме нескольких таблеток аспирина, которые таяли на глазах, не принося облегчения. Отчаяние сжимало горло ледяной рукой. Она смотрела на Марину, лежащую почти без сознания, на старика, ушедшего в себя, на тихих детей, и внутри все замирало от ужаса. Они проигрывают. Болезнь, холод, усталость берут верх.
И вот, когда казалось, что хуже уже не бывает, в дверь постучали. Уже стемнело. Вера, мыслями там, у лежанки больной, на автомате подошла и ответила осипшим, безжизненным голосом, полным безнадежности:
— Уходите. Здесь болезнь.
Пауза. И вдруг снаружи раздался голос, хриплый, изможденный, но отозвавшийся в самой глубине памяти:
— Вера? Вера Соколова здесь живет?
Что-то дрогнуло в этом голосе, что-то знакомое до боли. Сердце екнуло, отказавшись верить. Рука сама, против воли, потянулась к засову. Она распахнула тяжелую дверь.
Зимний ветер, резкий и колючий, ворвался в комнату. На пороге, закутанные в одежды, с лицами, скрытыми шарфами и инеем, стояли люди. Впереди — мужчина. Его лицо, исхудавшее, обветренное, со следами страшной усталости, было лицом ее отца, Анатолия. Рядом с ним, прижавшись, — ее сестра, Ольга, а чуть сзади, опираясь на палку, — ее старший племянник, сын брата, Максим. А за ними, на самодельных полозьях, груженных узлами и рюкзаками непонятной формы, сидела, закутанная с головы до ног, виден только взгляд — ее мама, Галина. И еще одна, маленькая фигурка, крепко держащаяся за сани — ее племянница, дочь брата, Лиза.
Вера отступила на шаг. Мир поплыл перед глазами, звуки отдалились. Она не верила. Это казалось галлюцинацией, последней жестокой шуткой измученного сознания. Ноги подкосились, и она, не издав ни звука, рухнула на пол в глубоком обмороке, в который сбежало все — и усталость, и отчаяние, и эта неподъемная, внезапная волна надежды.
Какой сон. Как настоящий... Вера открыла глаза, и мир медленно собрался из разрозненных осколков: потрескивание поленьев в печи, теплый, густой воздух, смешанный с запахом мокрой шерсти и вареной крупы, и... тихие голоса. Она лежала на своей лежанке на чердаке, завернутая в чей-то дополнительный плед. И осознание пришло не сразу, а волной, от которой перехватило дыхание.
Она сползла вниз, цепляясь за балки. И увидела их — всех — сидящих на ящиках и поленьях у растопленной до жара печки. Они грелись, сняв верхние одежды, и в свете пламени их лица, исхудавшие и загорелые до неузнаваемости за эти немыслимые недели, были и чужими, и бесконечно родными.
— Папа... Мама... Аня... — прошептала она, не в силах вымолвить больше. Голос сорвался. — Как?.. Как это может быть? Как вы меня нашли?
Ее отец, Анатолий, поднял на нее усталые, но светящиеся глаза. Он кивнул в сторону дальней комнаты: — Там... твоя подруга, Марина? Ей плохо. Оля пошла к ней.
Вера вдруг вспомнила. Марина! Болезнь! Она метнулась взглядом. — Мама? Что с мамой?
Ее мама, Галина, сидела в самом теплом углу, прислонившись к стене. Она была жива, просто спала, глубоким, истощенным сном. Вера подошла и осторожно прикоснулась к ее руке — холодной, но живой. Слезы хлынули сами, горячие и немые. — Это сон? Когда же я проснусь?
Ее сестра Оля вошла, вытирая руки. Она казалась самой собранной. — Я дала Марине антибиотик, — тихо сказала она. — У нас были с собой. Несколько упаковок. Я ее сейчас переодела, напоила. Держись, сестра. Держись.
Вера обняла племянников — Максима и Лизу. Они прижались к ней, молчаливые и испуганные, и она плакала, чувствуя под ладонями косточки их худых спин. Это была не галлюцинация. Это была плоть, кровь, холодные щеки и настоящие, живые слезы.
Иван, оживший от этого чуда, уже хлопотал у печки, заваривая в большом чайнике какую-то смесь из сушеных трав и кедровых шишек. Отец, Анатолий, начал рассказывать, медленно, с долгими паузами, словно вытаскивая из памяти занозы.
— Шли по твоим запискам, доченька... Одну из первых, у той заправки, нашел наш старый сосед, Федор Иваныч. Чудом встретились в толпе. Передал. Мы пошли в ту сторону... Потом машина встала — бензин кончился. Дальше — пешком. Добрели до какого-то лагеря, что у военных раньше был... Там уже ад был. Болезни, драки за еду... Мама чуть не... Пришлось бежать оттуда ночью. Шли дальше... Последняя твоя записка была у разбитой будки. Мы спрашивали в каждом доме, где можно свернуть, где этот район... Один дед по карте, рваной такой, показал. Сказал, что дальше в том направлении — один райцентр да несколько сел.
Хотя Вера почти ни с кем в селе не общалась, но в первом же доме, куда они постучались, промерзшие и отчаявшиеся, им сказали: «А, Соколова? Та, что на старой лесопилке живет. Вон, за полем».
Мама, Оля и дети поднялись с Верой на чердак. Расстелили принесенные с собой спальники, разложили скудные пожитки — рваные рюкзаки, свертки. Маму уложили на Верину лежанку. Отец и Максим остались внизу, чтобы дежурить у печи и помогать Ивану.
Вера проспала почти сутки, мертвым, бездонным сном, в котором не было ни кошмаров, ни надежды — только пустота истощения. Ее никто не будил. Когда она наконец открыла глаза, ей рассказали, что за это время они всем управились. Антибиотики, которые дала Оля, подействовали: Марина очнулась, температура спала, она пила бульон и слабо улыбалась детям. Иван, окрыленный этой двойной радостью — выздоровлением Марины и приходом родных Веры — снова стал ходить, стал делать дела, пытаясь наладить быт для теперь уже большой семьи.
Но радость была горьковатой. Пояса пришлось затянуть еще туже. Их скудные запасы — несколько банок тушенки, зерно, картошка — таяли на глазах. Хотя новоприбывшие и принесли с собой драгоценный груз: пачки сухарей, несколько банок консервов, мешочек соли и пачку чая — это было каплей в море. Запах еды теперь будил в желудке не надежду, а тревогу. В большом, ставшем вдвое теснее помещении лесопилки, повис новый, невысказанный вопрос: как прокормиться всем? Зима была в самом разгаре, а их общая крепость оказалась на осадном положении, гарнизон которой внезапно вырос в два раза.