Начало:
Предыдущая:
Глава 3: Дорога к Заозерью
Дорога в Беларусь стала путешествием сквозь слои памяти — сначала наших, потом чужих, потом, казалось, самой земли. Мы ехали на стареньких «Жигулях» Леонида, которые скрипели всеми суставами, но упрямо тащили нас на северо-запад. Люба сидела сзади, прижавшись лбом к стеклу, и её молчание теперь было сосредоточенным, внимательным, будто она считывала невидимые указатели.
Пейзаж за окном медленно менялся. Ровные подмосковные поля сменились холмистыми перелесками Смоленщины, а потом началась Беларусь — изумрудная, влажная, с синевой озёр в низинах. Воздух, даже через приоткрытое окно, действительно пахнул иначе — травой, водой, прелыми листьями, тем самым «озоном», о котором говорил Сергей.
Деревня Заозерье оказалась не на картах навигатора. Мы нашли её по смутным указаниям местных жителей из районного центра: «Поедете до креста, где фургон с молоком перевернулся, там налево, через гиблый мост, и пока не кончится лес». «Гиблый мост» — бревенчатый, скрипучий над чёрным ручьём — мы преодолели с замиранием сердца. И вот она — деревня. Вернее, то, что от неё осталось.
Заозерье было не живым местом, а тенью. Полтора десятка почерневших от времени и непогоды срубов, большинство — с проваленными крышами и пустыми глазницами окон. Заросшие бурьяном огороды. Тишина, нарушаемая только криком одинокой птицы и гулом комаров над заболоченной окраиной. Сердце упало. Мы приехали на кладбище домов.
— Никого нет, — мрачно констатировал Леонид, заглушая двигатель. В тишине, наступившей после его слов, стало ещё страшнее.
Но Люба уже открыла свою дверцу и вышла. Она не выглядела испуганной или разочарованной. Она стояла, втянув голову в плечи, и медленно поворачивалась вокруг своей оси, будто сканируя местность не глазами, а кожей.
— Здесь все, — вдруг сказала она тихо. — Они смотрят.
Мы с Леонидом вышли следом. «Они» — это, должно быть, призраки былых жителей, тени за окнами. Я почувствовала тот же странный, испытующий взгляд со стороны пустых домов.
— Нужно найти колодец, — сказала я, стараясь говорить деловито. — И… могилу Агафьи, наверное.
Мы пошли по единственной угадываемой улице. Крапива жглась через джинсы. И вот, в самом конце деревни, за последним, почти полностью рассыпавшимся домом, мы увидели его.
Колодец.
Он не был похож на идиллический сельский — с резным навесом. Это был мощный, почерневший дубовый сруб, ушедший в землю по самые плечи, как древний страж. Крыша над ним давно сгнила и рухнула внутрь, и из темноты шестигранного отверстия тянуло сырым, ледяным дыханием. Рядом валялось ржавое ведро на обрывке цепи. И сирень. Дикая, старая, вся скрюченная, она росла вплотную к срубу, и несколько сиреневых, уже отцветающих кистей грустно свешивались над чёрной водой.
Люба подошла к колодцу первой. Не с опаской, а с каким-то торжественным любопытством. Она заглянула внутрь и замерла.
— Он здесь, — произнесла она не как вопрос, а как констатацию. — Он дома.
Леонид подошёл, посмотрел вниз, сморщился.
— Тьма кромешная. И пахнет… не тиной даже. Медью, что ли. Или старым железом.
Я присоединилась к ним. Глаза постепенно привыкали к мраку. Где-то далеко-далеко внизу мерцала, отражая клочок неба, стоячая вода. И в этот момент мне показалось — нет, я увидела — как это мерцание дрогнуло, будто от лёгкого круга по воде. Будто что-то только что коснулось поверхности.
— Нужно найти кладбище, — сказал Леонид, отрывая взгляд от пропасти. — Узнать, где бабка лежит. Может, там что прояснится.
Кладбище оказалось на пригорке за деревней, среди высоких сосен. Оно было заброшено, но не до конца: некоторые оградки были починены, кое-где стояли свежие искусственные цветы. Видимо, кто-то из потомков изредка наведывался. Мы бродили между могил, разбирая полустёртые надписи. Фамилии повторялись: в этой земле лежал целый род.
И вдруг Люба позвала нас негромко, почти шёпотом. Она стояла перед двумя скромными холмиками без памятников, только с покосившимися деревянными крестами. На одном кресте табличка была совсем старая, еле читаемая: «Агафья Мироновна. 1902-1987. Вечный покой». Рядом — другой крест, новее. На нём была выжжена надпись: «Сергей. Сын. 1970-2008. Возвратился к корням».
У нас перехватило дыхание. Мы стояли, не в силах вымолвить слово. Сергей был здесь. Его привезли сюда и похоронили рядом с бабкой. Кто? Как? Мы ничего об этом не знали. Значит, у него были здесь родные, о которых он не рассказывал? Или это сделали какие-то старые друзья, выполняя невысказанную волю?
Леонид снял шапку. Его лицо было искажено гримасой боли и непонимания.
— Так ты здесь, брат… Под соснами. А мы-то, дураки, ищем тебя в колодцах…
Люба опустилась на колени между двумя могилами. Она положила ладони на землю, одну на холмик Агафьи, другую — на холмик Сергея. Закрыла глаза. Она что-то шептала, но ветер в соснах уносил слова. Потом она открыла глаза, достала из кармана тот самый серый камень с белой прожилкой и закопала его ровно на линии между двумя могилами, на самой тропинке.
— Теперь он их соединяет, — просто сказала она, вставая и отряхивая колени.
Когда мы возвращались к машине в тяжёлом, переполненном молчании, на окраине деревни мы увидели старика. Он сидел на завалинке одного из немногих целых домов (оказалось, не все дома были мертвы) и курил самокрутку. Увидев нас, кивнул.
— С чужих краёв? — спросил он хрипло. Глаза были мутные, но внимательные.
— Из-под Волоколамска, — ответил Леонид. — Приехали… на могилы. К Агафье и Сергею.
Старик медленно кивнул, будто ждал этого.
— Агафкина внучатая племянница из Минска Сергея привозила. Хоронили тихо, по-христиански, хоть и… — он запнулся.
— Хоть и что? — не удержалась я.
— Хоть и не на обычном месте. Он же у колодца погиб, мальчик-то ваш Сергей. В том, что в деревне. В детстве. Вытащили еле живого. С тех пор он с ним разговаривал, говорил. Агафья-ведунья его отходила, да не до конца, видно. Часть души в той воде осталась. Так и жил — наполовину тут, наполовину там. А смерть его на дороге… она для того тела была. А та часть, что в колодце, — она здесь. Потому его сюда и привезли. К своей второй половине.
Мы слушали, остолбенев. Пазл сдвигался с ужасающей, леденящей ясностью. Вещие сны. Ощущение «возвращения». Знак воды. Всё сходилось в одной точке — в этом проклятом или святом колодце.
— А девочка эта… — старик указал подбородком на Любу, которая смотрела на него не мигая. — Она в него глядела?
— Да, — прошептала я.
— Ну, тогда связь замкнулась. Теперь она провод. Через неё они говорят — и Агафья, и Сергей, и вся тихая сила этого места. Берегите её. И не бойтесь. Они не злые. Просто… очень тоскуют по живому голосу.
Мы молча поблагодарили старика и пошли к машине. Смеркалось. Возвращаться в город было уже поздно. Леонид, оглядевшись, принял решение:
— Ночевать остаёмся. В машине. Я не могу сейчас отсюда уехать.
Мы расстелили в багажнике одеяла, устроили Любу. Она уснула почти мгновенно, с каменным тёплым камнем в кулачке (мы решили выкопать его — он был ей нужнее). Мы с Леонидом сидели на корточках у костра, который он развёл на краю деревни, и смотрели, как над чёрным силуэтом колодца встает крупная, яркая луна.
— Я теперь всё понимаю, — тихо сказал Леонид, не отрывая взгляда от колодца. — И ничего не понимаю. Но чувствую, что мы на правильном пути. Он нас сюда привёл. Не только к своей могиле, Вера. Он нас привёл… к себе. К той части себя, которая здесь осталась. И, кажется, ему есть что нам сказать.
Ветер донёс до нас запах сирени — горьковатый, пронзительный, смешанный с запахом старого дерева и холодной воды. И в этом ветре мне почудился не голос, а чувство. Огромная, тихая печаль и — бесконечная благодарность.
Мы прикоснулись к тайне. И тайна, кажется, прикоснулась к нам в ответ.
Продолжение:
