- Начало истории.
Глава 3: Следы на песке.
Осознание, что я ничего не знаю об отце, было унизительным. Я знал его как функцию: добытчик, мастер на все руки, молчаливый сосед за обеденным столом, человека за этой ролью я не искал.. Теперь же мне пришлось стать археологом, раскапывающим его жизнь с осторожностью — будто земля могла в любой момент осыпаться.
Первым шагом стал визит к тёте Ире, маминой сестре, она всегда была немногословна, но наблюдательна, как старая кошка на подоконнике. Она жила на окраине, в старом кирпичном доме, который летом почти полностью утопал в буйных зарослях дикого винограда.
Её приветствие было сдержанным, но взгляд, когда я положил на кухонный стол синий блокнот, стал острым и настороженным.
— Нашёл на чердаке, – пояснил я, не открывая его, она молча кивнула, будто ждала этого и наконец заговорила, глядя в окно на виноградные листья:
— Твой отец был очень закрытым с самого начала. С Леной, с твоей мамой, он был другим… светлым, а потом что-то сломалось...
Я спросил о дате 12 июня, Тётя Ира замерла с чайником в руке.
— Этот день… — она медленно, точно через силу, поставила чайник на стол. — Это был день их любви, расписались они осенью, а двенадцатого июня — просто красивая дата, начало лета — они для себя отметили как день, когда всё началось, когда решили быть вместе против всех.
Она вздохнула и поправила край скатерти на столе.
— После того, как твоя мать ушла из жизни он приходил сюда каждый год в этот день, садился вот на этот стул и долго молчал смотря в окно, а затем уходил.. Я думала, вспоминает её, а он оказывается..
Она не договорила, лишь кивнула в сторону блокнота, и в её глазах мелькнуло что-то вроде жалости.
Первое открытие, его безмолвное «прости» в день их с мамой «дня любви» обретало чудовищный, горький смысл, это была не нежность, а вина, отравляющая самый светлый памятный день. Но вина за что?
Тётя Ира не знала или не хотела говорить, она лишь обронила, снимая очки и протирая их краем фартука:
— Спроси лучше у Марьи Петровны, вашей старой соседки, с третьего этажа, она всё знала и часто звонила ему после… особенно в последние годы, будто дежурство какое-то несла.
Марья Петровна, худая, как тростинка, старушка с не по возрасту пронзительными голубыми глазами, открыла дверь сразу — будто ждала за ней. Узнав, кто я, она схватила меня за руку и расплакалась тихо, беззвучно.
— Андрюша, родной… Прости нас всех…
Это «прости» прозвучало как прямое эхо из блокнота, в её квартире пахло лекарствами, воском и свежими пирогами с капустой, за чаем с густым вареньем из крыжовника история начала обретать контуры.
— С твоим папой мы дружили ещё с молодости, с тех пор как вы в дом заселились, — начала она, разминая в пальцах уголок салфетки. — Золотые руки у него были, душа нараспашку… всем помогал, а потом… потом с Леночкой твоей беда случилась, ты маленький был, тебя оберегали.
Она помолчала, глотая комок в горле.
— Но дело-то не только в ней, у него была рана ещё до неё. Он редко говорил, но однажды, уже после похорон, совсем не в себе был, проговорился. Про какую-то… «ошибку». Которую нельзя исправить, про то, что он «не туда свернул» когда-то. И что из-за этого всё и пошло по наклонной, будто карма.
— Что за ошибка? Куда свернул? — я наклонился к ней, стараясь не спугнуть хрупкую нить повествования.
Марья Петровна покачала головой, и её тонкие седые волосы заколыхались.
— Не говорил. Говорил только, что единственный, кто знал всю правду и мог его осудить — его старый армейский друг, Семён. Они много лет не общались, поругались навсегда, кажется, как раз перед твоим рождением, твой отец говорил, что Семён его «оправдать» не может. А он, видно, этого оправдания и ждал… до самого конца ждал.
Армейский друг, ссора, ошибка, из-за которой «всё пошло по наклонной». Пазл начинал складываться в мрачную, но пока ещё бесформенную картину.
Я поблагодарил её, уже собираясь уходить, Марья Петровна проводила меня до двери и вдруг сказала в спину, тихо, но очень чётко:
— Он очень любил тебя и не мог простить себя, запомни.
Эта фраза ударила между лопаток. Я шёл по улице, и в висках стучало: «За что любить-то нельзя? Что он такого сделал?»
Безмолвное «прости» больше не было абстракцией, оно обретало плоть и адресатов: мама, я, этот загадочный Семён… и он сам. Оно было гирей на ноге, которую он тащил за собой все эти годы.
Но чтобы понять её вес, мне нужно было найти того, кто видел, как он оступился..
Мне нужно было найти этого Семёна..
Не забывайте подписываться и ставить лайки, чтобы не пропустить новые увлекательные истории.
Читайте также:
#рассказ #история #психологическаяпроза