На следующее утро старик Иван Фёдорович, отогрев кости и подкрепившись, молча взял свой посох и отправился к пепелищу. Он не мог сидеть сложа руки. Подойдя к тому, что осталось от его дома, он увидел, как несколько мужиков из дальнего конца села растаскивали уцелевшие бревна сарая, уже отколотившиеся от фундамента. Увидев его, они замешкались, но не ушли. Дед не стал кричать или ругаться. Он просто остановился в десяти шагах, оперся на палку и смотрел на них своим тяжелым, безразличным взглядом, полным такого немого укора и такой вселенской усталости, что мужики, потоптавшись, бросили бревна и поодиночке разошлись, не глядя ему в глаза.
Пока дед методично, как муравей, переносил остатки пожитков, Вера помогала ему. Они спасали то, что еще можно было спасти: старые, но острые косы и грабли, ржавую, но целую тачку, всякое барахло из сарая — гвозди в банках, обрывки веревок, пустые стеклянные банки. Нашли чугунный таз с дыркой, которую потом можно будет заделать, и две прохудившиеся, но поддающиеся починке бочки. Самым ценным находком в дальнем углу погреба, куда не добрались мародеры, оказался полупустой мешок с зерном — овсом и ячменем. И еще несколько мешков прелого, но еще пригодного для животных сена.
Вера, таская сено, вдруг поняла, что смотрит на старый таз и ведра не как на хлам, а с почти детской радостью. Теперь можно будет стирать. Мелочь, но в их новом быту это было целым событием. Правда, стирать было почти нечего — у Марины с детьми осталось лишь то, что было на них в ночь пожара. Не раздумывая, Вера полезла в свои запасы, достав с самого дна сумок ту городскую, когда-то дорогую, а теперь бесполезную одежду: тонкие свитера, блузки, джинсы. Все это она отдала Марине и детям. Для них, привыкших к простой, грубой ткани, эта одежда казалась невероятно мягкой и красивой. Они были потрясены и благодарны до слез. Эта простая щедрость, больше чем кров и еда, растопила последний лед недоверия между ними.
Первые дни все, кроме старика, который сразу взялся за дело, больше лежали, приходили в себя от шока и холода. Вера же, найдя в работе единственное спасение от нахлынувшего горя за них и от собственных мыслей, крутилась как белка в колесе. Она раскладывала принесенные вещи по углам, создавая подобие порядка. Вымела и выскребла угол, где стояли животные, убирая помет и стелила свежее сено. Бегала за водой для еды и для скотины. Топила снег в большой кастрюле на плите — это был долгий процесс, но он давал относительно чистую воду. Кормила коз и кур горстями драгоценного зерна и тем, что находила. Пилила и колола дрова, чтобы в печи не угасал огонь. Ее энергия, рожденная отчаянием и новым, странным чувством ответственности, казалась неиссякаемой.
Так, в суете и взаимных заботах, прошло несколько дней. Постепенно шок стал отступать, уступая место тяжелой, будничной реальности. Они начали налаживать быт не как временные постояльцы, а как сообщество, у которого нет другого выхода.
Иван Фёдорович, оказалось, был настоящим хранителем забытых деревенских знаний. Из обрывков проволоки и крепких лесных прутьев он смастерил несколько нехитрых, но эффективных силков и расставил их на опушке, у звериных троп. А еще он нашел время и силы прорубить во льду на большой реке прорубь. С самодельной удочкой и грубой леской он проводил там часы, возвращаясь иногда с ледышкой, в которой вмерзли две-три небольших, но таких нужных рыбешки. Это был бесценный приловок к скудному рациону.
Вера и Марина взяли на себя тяжелую, ежедневную работу по заготовке топлива. Вместе они выходили в лес: одна пилила, другая рубила сучья и таскала хворост. Вместе же волокли тяжелые, напиленные чурбаки обратно к лесопилке, оставляя за собой на снегу глубокую, утоптанную тропу. Работали молча, экономя силы, но в этом молчаливом союзе уже рождалось нечто большее, чем просто необходимость — рождалось взаимное уважение. Они учились понимать друг друга без слов: когда нужно подставить плечо под тяжелое бревно, когда просто отойти и дать другому пространство.
Дни тянулись, однообразные и тяжелые, как долгая зимняя дорога. Чтобы внести хоть какое-то разнообразие в этот суровый быт и как-то обустроить свой новый, общий дом, они взялись мастерить мебель. Материалом послужили уцелевшие доски от сарая, которые Иван Фёдорович бережно очистил от гвоздей и обгорелых краев.
Сначала они сколотили простую, но крепкую кроватку в два яруса для детей. Поставили её в большой комнате, в самом теплом углу — за печкой, у задней стены. Теперь ребята спали не на полу, а на своем, почти настоящем ложе, и это было для них огромным счастьем. Затем соорудили такую же широкую лежанку для Марины, поставив ее вдоль стены.
Вере отвели место на чердаке. Иван, увидев, что она инстинктивно тянется к уединению, сколотил ей там просторную лежанку прямо у печной трубы, которая, проходя сквозь перекрытия, отдавала скупое, но драгоценное тепло. Вера застелила её своими пледом, который чудом уцелел. Остальные, более теплые, она без раздумий отдала детям и Марине. Иван же устроился на сделанной им же лежанке внизу, там, где раньше стояла палатка Веры, — на самом жарком месте, у самой топки.
Печь теперь топили почти постоянно, и в доме, наконец, стало по-настоящему тепло. Тепло, правда, быстро улетучивалось, особенно на чердаке, где даже в морозные ночи от трубы веяло лишь легким дуновением, но спать под двумя одеялами и в одежде было уже можно, не сбиваясь в комок от дрожи. Вера окончательно перенесла оставшиеся вещи в узлах из машины на чердак. Саму машину, ставшую бесполезным памятником прошлому, они все вместе затолкали в кусты за задней стеной лесопилки, подальше от глаз. Аккумулятор давно умер, бензин из бака Иван аккуратно сцедил в канистры — теперь это был стратегический запас.
Иван Фёдорович оказался кладезем забытых умений. Он терпеливо учил Веру и Марину ставить силки, проверять их, маскировать. Учил ловить рыбу в проруби не на удочку, а на самодельные морды и переметы. Однажды в силок попался заяц — это было целое событие. Мясо пошло в похлебку, а из вытопленного жира Иван показал, как делать примитивные, но горючие свечи, залив растопленное сало в жестяные баночки с фитилем из скрученной тряпицы.
Но вот спички и зажигалки были на вес золота, и их берегли пуще всего. Вера днем выставляла свой power bank к маленькому чердачному окну, ловя скупые лучи солнца, а вечером к нему подключала крошечную светодиодную лампочку. Она старалась не тратить этот драгоценный свет попусту. Чаще всего она просто ложилась спать с темнотой, или же, завернувшись в плед, подолгу сидела у холодного чердачного окна, вглядываясь в заснеженные, молчаливые заросли, уходящие в темноту.
Именно в эти тихие минуты на нее накатывали мысли, от которых днем спасала работа. Где сейчас ее родные? Родители, которые должны были быть в той самой встречной «Ладе». Брат с женой и маленькой дочкой, жившие в большом городе. Сестра, дяди, тети… Эта неопределенность грызла изнутри хуже любого голода. Из обрезков привезенных когда-то дорогих штор она смастерила себе на лежанке полог — не для красоты, а чтобы отгородить крошечное личное пространство, создать иллюзию уюта и спрятаться от мира, хотя бы визуально.
И в этом укромном уголке, под мерцание самодельной свечки или в полной темноте, она думала. Не о высоком, а о самом простом, животном. О том, какие однотонные, бесконечно повторяющиеся дела ей предстоят завтра, и послезавтра, и через месяц. Натаскать воды и растопить снега. Напилить и наколоть дров — много дров, чтобы хватило на день и еще немного про запас. Проверить силки, очистить прорубь ото льда, накормить и напоить животных, убрать за ними. Помочь Марине с готовкой, с детьми. Починить что-нибудь, что сломалось. Это был бесконечный, замкнутый круг дел, каждое из которых было направлено на одну цель — просто дожить до следующего утра. Не до весны, не до чуда, а именно до следующего рассвета. И в этой монотонии, странным образом, таилось и утешение. Пока есть этот круг, пока есть эти простые, понятные задачи, есть и смысл. Смысл — в самом процессе выживания, в тепле печи, в поленнице у стены, в довольном блеянии козы. Это было мало. Но в новом мире, за стенами их лесопилки, этого «мало» многим уже не доставалось.
