Начало:
Предыдущая :
https://dzen.ru/a/aWE_dC4rShKL9dN-
Продолжение:
Люба поселилась в комнате отца, будто тонкая тень, вписавшаяся в контур, оставленный им. Первые дни она была подобна фарфоровой кукле: молчаливой, послушной, абсолютно невыразительной. Она ела, когда её кормили, спала, когда укладывали, и целыми часами могла сидеть у окна, глядя на сирень. Её тишина была не пустой, а густой, насыщенной — как будто она не молчала, а очень внимательно слушала что-то, недоступное нашим ушам.
Леонид, к моему вечному удивлению, оказался естественнее и мягче меня. Он не пытался растормошить её вопросами или играми. Он просто был рядом. Чинил забор, сажал картошку на крошечном огороде — и делал это, что называется, «в голос»: бормотал себе под нос, комментировал свои действия, спрашивал у Любы совета, как будто она могла ответить.
— Ну-ка, Любка, глянь, этот колышек куда кривее — на север или на юг? Кажется, он сам жизнь свою прожить хочет, а не забор держать.
Или:
— Картошке этой, видать, сны снятся под землёй. О чём, думаешь? О дожде, наверное. Или о жуках.
И однажды, в конце такой его тирады, случилось чудо. Люба, не отрывая взгляда от клубня в его грубых руках, тихо сказала:
— О свете. Им снится свет сквозь землю.
Леонид замер, будто его током ударило. Потом медленно кивнул, с величайшей серьёзностью.
— Логично. Точно. Сам бы не догадался.
Это был их первый мостик. Построенный не на жалости или назидании, а на странной, общей причастности к тихой жизни вещей.
🦋
Я же пыталась наладить быт, быть «тетей Верой». Но внутри меня клокотало. Слова девочки в интернате — «Папа в колодце. Он мокрый. Но ему не холодно» — не давали покоя. Что это было? Метафора? Видение? Детская фантазия, наложившаяся на наши разговоры? Я снова открыла дневник Сергея, перечитывала строки про колодец-проход.
Как-то ночью я не могла уснуть. Вышла на крыльцо. Воздух был тёплый, майский, полный запахов земли и цветущих трав.☀️ И вдруг я увидела Любу. Она стояла босиком у забора, у той самой сирени, и что-то тихо нашёптывала, глядя в тёмную чащу леса за нашим участком.
Я осторожно подошла.
— Люба, ты что не спишь?
Она не обернулась.
— Они шумят, — сказала она.
— Кто?
— Те, кто в земле. И те, кто на ветках. Им тесно. Они просят дорогу.
Мурашки побежали по моей коже. Я положила руку ей на плечо — такое оно было хрупкое, птичье.
— Какая дорога, милая?
Она наконец посмотрела на меня. При лунном свете её глаза казались совершенно прозрачными.
— К воде. К большой воде. Там пахнет озоном. Папа так говорил.
«Озоном». Это было его слово. Он говорил так про воздух у озёр после грозы. Я поняла: она не просто слышала его когда-то. Она помнила его ощущения, его слова, будто они были её собственными.
— Пойдём, ложись, — тихо сказала я. — Завтра… завтра поговорим.
На следующий день я решилась на эксперимент. Я достала старую фотографию из чемодана — ту самую, с бабкой Агафьей у колодца.
— Люба, посмотри. Ты видела когда-нибудь эту женщину? Или это место?
Девочка взяла фотографию в руки. Она не просто смотрела — она, казалось, водила пальцами по выпуклостям, впитывая её. Долго молчала. Потом ткнула пальцем не в женщину, а в сам колодец, в тёмный круг сруба.
— Здесь дверь. Она скрипит. — Потом она перевела палец на лицо Агафьи. — Она знает. Она ждёт.
В тот же вечер я рассказала Леониду о ночном разговоре и о реакции на фото. Он слушал, мрачно хмурясь.
— Колодец… Большая вода… Бабка ждёт… — Он закурил, что делал теперь редко, стараясь не делать этого при Любе. — Знаешь, мне сегодня снился Сергей. Не так, как обычно — обрывками. А будто наяву. Он стоял на берегу озера, вода чёрная-чёрная, и звал не меня, не тебя, а… Любу. И показывал рукой не на воду, а на небо. А на небе — ни звёзд, ни луны, только одно большое, тёмное пятно, как провал.
Мы сидели в тяжёлом раздумье. Знаки множились, сплетаясь в непонятный узор. Но теперь у них был фокус — девочка. Она была живым ключом к этой тайне.
Наутро Леонид объявил:
— Всё. Терпеть не могу эти ребусы. Надо ехать.
— Куда? — не поняла я.
— Туда, откуда корни. В ту самую деревню. Заозерье. Найти тот колодец. Увидеть всё своими глазами. Может, там хоть какая-то ясность будет. А то мы тут с ума сойдём все втроём, друг друга пугая.
Идея была безумной. Дорога дальняя, деньги скудные, что мы будем делать с Любой? Но безумие это было того же порядка, что и пригласить когда-то бездомного Сергея. Оно было единственно правильным.
— Люба, — спросила я её за завтраком. — Хочешь поехать в путешествие? Посмотреть места, где жила твоя… прабабушка?
Она перестала ковырять ложкой в каше и уставилась на меня.
— К бабке Агафье? — спросила она так просто, будто спрашивала про соседку.
— Да, — сглотнув, ответила я.
— Надо взять папин камень, — заявила она и продолжила есть.
Мы с Леонидом переглянулись. «Папин камень»? Что это?
После завтрака Люба привела нас в свою комнату и указала под кровать. Леонид заглянул и вытащил оттуда небольшой, гладкий, тёмно-серый камень с белой прожилкой. Такой мог лежать в миллионах ручьёв. Ничем не примечательный.
— Откуда это у тебя? — спросила я.
— Он всегда носил в кармане, — без всякой интонации сказала Люба. — Гладил. Говорил, он с той воды.
Камень в руке Леонида казался на удивление тёплым. Словно живым.
Решение было принято. Мы стали собираться в дорогу. Не в туристическую поездку, а в паломничество. На поиски колодца, бабки Агафьи и, возможно, ответов от самого Сергея, который, судя по всему, вёл нас туда всеми доступными ему способами: через сны, через слова своей дочери, через память камня в её руке.
А в ночь перед отъездом мне приснился сон. Я стояла у того самого колодца с фотографии. Из глубины его, из чёрной воды, медленно поднимался свет. Не слепящий, а мягкий, лунный. И в этом свете я увидела два лица: суровое лицо Агафьи и — как будто проступающее сквозь него — улыбающееся лицо Сергея. И голос, не имеющий звука, проник прямо в сознание: «Не бойтесь воды. Бойтесь молчания».
Я проснулась с чётким пониманием: это путешествие изменит всё. Не только наше понимание прошлого, но и саму ткань нашего настоящего. И Люба была в центре этого водоворота. Не пассивный ребёнок, а проводник.
Продолжение:🦋