Этот конверт лежал поверх рекламных листовок и квитанций, будто кто-то аккуратно подложил его уже после того, как почтальон набил ящик до отказа. Плотный, цвета слоновой кости, без марок и штемпелей. Моё имя и адрес были выведены на конверте черными, почти синими чернилами, угловатым, сбивчивым почерком. Каждая буква «р» с непропорционально длинной ножкой, каждый «а» с едва заметным заломом вверху. Почерк, который я не видел семь лет, три месяца и четырнадцать дней. С тех пор, как мы опустили урну с прахом отца в нишу колумбария.
Я замер в полумраке подъезда, сжимая конверт в окоченевших пальцах. Изнутри ощущался твердый, упругий прямоугольник. Не письмо. Черт возьми, не письмо. Сердце, до этого лениво перекачивавшее кровь после долгого рабочего дня, ударило с такой силой, что в висках потемнело. Я почти на ощупь вскрыл конверт перочинным ножом, который ношу с тех же времён, со времён его смерти.
Внутри лежала пластиковая ключ-карта. Гладкая, холодная, без единой царапины. На ней был лаконичный логотип отеля «Гранд Виктория» — стилизованная корона над буквой V. Фешенебельная пятизвездочная гостиница в самом сердце города, в которую я за всю свою жизнь финансового аналитика не заходил даже в лобби. Моя стихия — это отчёты, графики и кабинеты, а не мраморные полы и запах дорогого парфюма в воздухе. К карте был прикреплен скрепкой обычный кассовый чек. На нём, шариковой ручкой, которая плохо писала, была выведена дата: сегодняшнее число. И номер комнаты: 1713.
Холодная, тошнотворная волна пробежала от копчика до затылка. Это была не шутка. Слишком дорого, слишком безупречно и слишком… лично. Кто-то не просто знал, где я живу. Кто-то знал почерк моего отца до мельчайших деталей. И кто-то очень хотел, чтобы я сегодня поднялся в номер 1713.
Первой мыслью было — позвонить кому-нибудь. Жене? Она была в командировке в Питере, её сбивчивый голос в трубке только усилил бы панику. В полицию? И сказать что? «Мне подбросили ключ от люкса, помогите»? Меня бы вежливо выслушали и положили трубку. Страх был липким и иррациональным, но сильнее него было другое: всепоглощающее, щемящее любопытство. Отец. Его мрак, явленный в нескольких строчках на конверте, дернул за невидимую нить, и я, как марионетка, не мог не последовать за этим рывком.
«Гранд Виктория» возвышалась громадой из стекла и полированного гранита, подсвеченная в наступающих сумерках. Я чувствовал себя самозванцем в своём потрёпанном ежедневным ношением пальто. Двери передо мной бесшумно растворились, и меня окутал тёплый, пряный воздух — смесь кофе, свежих цветов и чего-то неуловимого, что можно назвать деньгами. Портье за стойкой, безупречный молодой человек с идеальной улыбкой, даже не поднял на меня бровь.
— Добрый вечер. Чем могу помочь?
— Я… в номер 1713, — мой голос прозвучал хрипло. Я положил ключ-карту на стойку.
Он провёл картой через считыватель. На экране что-то мелькнуло.
— Да, всё в порядке. Добро пожаловать, господин Волков.
Он знал мою фамилию. Конечно, знал. Она была привязана к ключу. Но от этого стало ещё не по себе. Я кивнул и направился к лифтам.
Лифт, обшитый полированным деревом, поднимался бесшумно и стремительно. Семнадцатый этаж. Звенящая тишина пустынного коридора с мягким ковровым покрытием. Дверь 1713. Я приложил карту к замку. Загорелся зелёный светок, раздался мягкий щелчок.
Я вошёл и замер на пороге.
Это был не просто номер. Это были апартаменты. Громадная гостиная с панорамным видом на ночной город, где уже зажигались огни. Тёплый паркет, дорогая, но не кричащая мебель, камин (электрический, но похожий на настоящий). И тишина. Глухая, абсолютная тишина, отсекающая от шума мегаполиса где-то внизу.
Никого не было.
Я осторожно сделал несколько шагов внутрь, оглядываясь. На низком столе из тёмного дуба стояла ваза с живыми белыми орхидеями. Рядом — серебряное ведро со льдом, в котором утопала бутылка шампанского «Дом Периньон». Одна хрустальная фужерка. Одна.
Моё внимание привлекло то, что лежало на спинке кресла у камина. Не брошенная вещь постояльца, а нечто, нарочито положенное. Пиджак. Мужской, тёмно-серый, в едва заметную полоску. Пиджак, который я узнал бы из миллиона. Я подошёл ближе, не веря своим глазам. Да, тот самый грубоватый шерстяной лён, тот самый крой, который он любил — чуть шире, чем было модно. На внутренней стороне, под бархатной отделкой, должна быть этикетка ателье «У Фёдора». Я механически потянулся, чтобы проверить. И застыл. Пахло. От ткани, слабо, но неоспоримо, пахло его табаком. Не сигаретами, а той особой смесью с ноткой вишни, которую он закупал в одной лавке и набивал ею свою потёртую трубку. Запах моего детства. Запах, который я забыл и вспомнил в одно мгновение, и от этого воспоминания горло сжало.
Я отшатнулся от кресла, как от чего-то раскалённого. Что за чёртов цирк? Костюм отца, сохранивший его запах, заказанный номер, ключ… Это был изощрённый психологический пытка. Кто и зачем?
И тогда я услышал лёгкий щелчок. Не из коридора. Из соседней комнаты — спальни. Я никогда не отличался храбростью, но адреналин и ярость от игры с памятью об отце заставили меня двинуться на звук. Я распахнул дверь.
В спальне, у окна, стоял проектор. Старомодная коробка, направленная на противоположную стену. И он работал. На стене, поверх дорогих обоев, плыл, чуть подрагивая, чёрно-белый образ. Кадр домашней съёмки. Я узнал нашу старую квартиру, кухню. За столом сидел он, мой отец, лет на десять моложе, чем в моей последней памяти. Он что-то увлечённо объяснял, жестикулируя, а потом повернулся к тому, кто снимал, и засмеялся. Беззвучно. Это было ужасно — видеть его живым, смеющимся, и не слышать звука его голоса. Я не видел этого видео никогда в жизни.
Кадр сменился. Теперь он был в мастерской, весь в стружке, что-то вытачивал на станке, потом поднял голову и улыбнулся. Снова беззвучно. Потом — на рыбалке, с первой, кажется, моей щукой. Потом — просто сидит в кресле и читает газету. Монтаж из украденных моментов его жизни, о которых я не знал.
— Что ты хочешь? — прошипел я в пустоту, обращаясь к невидимому режиссёру этого спектакля. — Кто ты?
Проектор щёлкнул, и на стене появилась не видео, а текст. Белыми буквами на чёрном фоне, как в титрах немого кино.
«АНДРЕЙ. НЕ ПУГАЙСЯ. ЭТО НЕ ШУТКА И НЕ ЖЕСТОКОСТЬ. ЭТО — способ. шанс УСЛЫШАТЬ. ТО, ЧТО Я НЕ УСПЕЛ СКАЗАТЬ. ПРОЙДИ В КАБИНЕТ. КЛЮЧ ОТ ЯЩИКА В ПИДЖАКЕ».
Я обернулся. За спиной, в другой стене спальни, была ещё одна дверь. Кабинет. Я вернулся в гостиную, к тому самому пиджаку. Рука дрожала, когда я ощупал внутренний карман. Там лежал маленький, простой ключ, похожий на ключ от почтового ящика или старого письменного стола. Я взял его и снова подошёл к двери в кабинет.
Комната была небольшая, обшитая панелями ореха. В центре — массивный письменный стол. На нём — настольная лампа с зелёным абажуром, стакан для карандашей и… пишущая машинка. «Оптима». Та самая, на которой отец стучал по вечерам, когда работал над своими статьями по истории станкостроения. Я подумал, что она давно утеряна. Рядом с машинкой лежала папка.
Я сел в кожаное кресло (оно скрипнуло знакомым скрипом) и открыл папку. Внутри — стопка листов, отпечатанных на той же машинке. Не статья. Письмо. Обращение. Начало было таким:
«Андрей. Если ты читаешь это, ощутимый, система сработала. И внушительный, я уже давно в ином мире. Прости за театральность. Но я знал тебя. Знаю, что прямой разговор ты бы отмёл, счёл сентиментальной ерундой. Твоя стихия — цифры и факты. Вот я и оставил тебе факты. В виде ключа, карты, вещей. Чтобы ты поверил».
Я начал читать. Медленно, впитывая каждое слово. Это не было признанием в любви или списком родительских обид. Это был отчёт. Сухой, подробный, местами даже занудный, как и все его тексты. Отчёт о нём самом. О том, о чём он никогда не говорил: о его страхе не состояться как отец, когда родился я. О его глухой, неприличной для мужчины его поколения гордости, когда я поступил в университет. О его недоумении перед моим миром финансов, который был для него пустым звуком. О сожалении, что мы не нашли общего языка, кроме языка быта и редких, скупых советов.
«Я наблюдал за тобой, — писал он. — Всегда. Я видел, как ты выстраиваешь свою жизнь как крепость. Аккуратно, кирпичик за кирпичиком. Работа, карьера, семья. Всё правильно, всё надёжно. И я видел, как в этой крепости нет окон. Ты отгородился не только от мира. Ты отгородился от себя. От той своей части, которая могла бы удивляться, ошибаться, чувствовать просто так, без повода. Ты похоронил её где-то глубоко, как я в своё время похоронил мечту стать архитектором и пошёл на завод, потому что «надо». Я смотрю на тебя и вижу себя. И это мой самый большой промах».
Страница за страницей, он разбирал нашу жизнь, как чертёж. Безжалостно, но без упрёка. Как инженер, нашедший системную ошибку. Он писал о моей жене, которую он, ого, очень ценил за её «живость», которой, по его мнению, не хватало мне. Он писал о моих упущенных возможностях, не в карьере, а в дружбе, в увлечениях, в простой радости.
И под конец, самая важная часть:
«Я не могу дать тебе совет. Мои советы сделали из меня такого, каким я стал. Замкнутым, слишком правильным, одиноким в толпе. Я могу дать тебе только выбор. Этот номер, эти вещи, этот текст — ключ. Но не к моей тайне. А к твоей собственной запертой комнате. Ты можешь выйти отсюда, выкинуть этот бред старика и продолжать строить крепость. Кирпичики надёжны, стены высоки. В крепости безопасно. И пусто. Или ты можешь сделать то, чего я так боялся. Задать себе вопрос. Не «что я должен?», а «чего я хочу?». Не для семьи, не для счёта в банке. Для себя. Для той части, которую ты похоронил. Я оставил тебе кое-что ещё. В верхнем ящике стола».
Я отложил листы. Руки не дрожали уже. Во мне была странная, ледяная пустота. Я потянулся к ящику стола, нашёл маленький ключ, встроенный в замок. Повернул. В ящике не было денег или ещё одного сенсационного послания. Там лежали две вещи. Первая — билет. Билет в один конец до Рейкьявика, Исландия. На завтрашнее утро. На моё имя. Вторая — старая, потрёпанная записная книжка в кожаном переплёте. Моя. Туристическая, которую я вёл лет пятнадцать назад, когда ещё мечтал увидеть фьорды, вулканы и северное сияние, а не графики котировок. Я думал, она потеряна.
Я открыл её на первой странице. Там был мой юношеский, энергичный почерк: «План: увидеть мир, прежде чем он закончится». Ниже — список. Десять мест. Исландия была под номером один.
Я сидел в тишине кабинета, с билетом в одной руке и записной книжкой — в другой. За окном плыл город, чья жизнь казалась теперь плоской, как картинка на экране. Шоу, которое устроил мне отец, подошло к концу. Он не явился призраком. Он не раскрыл тайну своего рождения или секретный счёт. Он сделал хуже. Он вскрыл меня. Он вытащил на свет божий того мальчишку с записной книжкой, которого я, Андрей Волков, успешный аналитик, давно и тщательно зацементировал в фундаменте своей безупречной жизни.
«Чего ты хочешь?»
Вопрос висел в воздухе, тяжёлый, как гиря. Я смотрел на билет. Завтра в десять утра. У меня был проект на работе, важные разговоры через три дня. Была жена, которой нужно было звонить. Была крепость. Надёжная, выстроенная по всем правилам.
Я взял со стола машинку «Оптима». Вставил чистый лист бумаги, который лежал тут же. И начал печатать. Сначала медленно, потом быстрее. Скрип клавиш был самым громким звуком во вселенной.
«Дорогой папа. Твоя система сработала. Ключ подошёл. Я вскрыл ящик. И дверь. Спасибо. Я ненавижу тебя за это. И, кажется, впервые за двадцать лет понимаю, что люблю. Билет беру. Крепость… подумываю сдать в аренду. Возможно, под барахолку. Следи за мной оттуда, старый инженер. Посмотрим, что выйдет из этого чертежа».
Я достал лист из машинки, положил его на стол, накрыл записной книжкой. Потом встал, взял билет и пиджак отца. Пахнущий табаком и прошлым. Я вышел из кабинета, из номера 1713, не оглядываясь.
Внизу, в лобби, тот же портье с идеальной улыбкой.
— Всё хорошо, господин Волков?
— Да, — сказал я, и моё лицо, кажется, впервые за долгие месяцы попыталось сложиться в нечто, отдалённо напоминающее улыбку. — Всё только начинается. Скажите, у вас есть здесь бар?
Я подошёл к огромному окну в баре на первом этаже, заказал виски — не дорогой, а тот, что попроще, какой пил отец. Поднял бокал в отражение своего лица в тёмном стекле, за которым кипел чужой, суетный мир.
— За чертежи, — тихо сказал я. — И за смелость следовать им.
Завтра утром я сделаю два звонка. Жене. И в офис. А потом поеду в аэропорт. Не знаю, что найду в Исландии. Возможно, только холод и туман. Но я понял — я еду искать не страну. Я еду искать того парня с записной книжкой. Спасибо, отец. Ты, чёртов мистификатор, оказался лучшим инженером в моей жизни. Ты построил хитрейший механизм — и он запустил моё остановившееся сердце.