Свадебный торт стоимостью в сто тысяч рублей лежал на полу кухни, размазанный по кафелю, словно его переехал грузовик. Марина стояла в дверях, не в силах сделать ни шагу вперёд.
Пять ярусов. Семьдесят два часа работы. Ручная роспись айсингом. Сахарные пионы, каждый лепесток которых она вылепливала пинцетом. Всё это теперь представляло собой бесформенную массу крема, бисквита и сломанных каркасных стержней.
Посреди этого кондитерского апокалипсиса стояла свекровь. Зинаида Павловна невозмутимо вытирала руки кухонным полотенцем, словно только что закончила мыть посуду, а не уничтожила чужой труд.
— Ой, Мариночка, ты уже вернулась? — пропела она сладким голосом, в котором не было ни капли раскаяния. — Представляешь, какая неприятность вышла. Я хотела посмотреть, что ты там наворотила, потянула за эту палочку снизу, а оно всё и посыпалось. Хлипкая конструкция какая-то. Ненадёжная.
Марина почувствовала, как пол уходит из-под ног. Она схватилась за дверной косяк, чтобы не упасть.
— Палочку? — переспросила она севшим голосом. — Вы вытащили центральный стержень?
— Ну да, эту железку. Она торчала некрасиво. Я думала, это для переноски, вроде ручки. Откуда мне знать ваши кондитерские премудрости?
Зинаида Павловна развела руками с видом оскорблённой невинности. Её глаза при этом блестели тем особым, торжествующим блеском, который Марина научилась распознавать за три года жизни в этом доме.
Свекровь знала. Она прекрасно знала, что делает.
— Это был заказ на сто тысяч, — прошептала Марина. — Свадьба завтра в полдень. Двести гостей. Я работала над ним трое суток почти без сна.
— Сто тысяч за торт? — Зинаида Павловна театрально всплеснула руками. — Мариночка, ты, видимо, совсем потеряла связь с реальностью. Кто в здравом уме заплатит такие деньги за то, что съедят за пять минут? Это же просто мука, яйца и сахар. Я в советское время на завод пекла — бисквит, крем, орешки сверху. И никто не платил тысячи. А тут сто! Нет, тебя точно надули.
Марина смотрела на останки торта. На сахарные пионы, которые она красила пищевыми красителями по специальной технике, создавая эффект омбре. На кружевной узор из королевской глазури, который она наносила через трафарет двенадцать часов подряд. На съедобное золото, тонкие листочки которого теперь прилипли к грязному кафелю.
— Вы понимаете, что я теперь должна вернуть аванс? — голос Марины дрогнул. — Пятьдесят тысяч. И неустойку. И репутация... Это мой первый крупный заказ.
— Вот именно, что первый, — свекровь взяла с полки чашку и налила себе чай из заварника, словно ничего не произошло. — А уже задираешь цены до небес. Гордыня это, Мариночка. Надо скромнее быть. Ты же не в Москве своей, ты в нашем городе. Здесь люди простые, им твои выкрутасы не нужны.
Она отпила чай и добавила, глядя поверх чашки:
— И вообще, зачем тебе эта возня с тортами? У тебя муж есть, слава богу. Костик хорошо зарабатывает. Сидела бы дома, борщи варила, как нормальная жена. А то развела тут кондитерскую фабрику, вся кухня в муке, холодильник забит какими-то заготовками. Повернуться негде.
Марина молчала. Она смотрела на свекровь и видела не пожилую женщину в цветастом халате, а систему. Машину для перемалывания чужих жизней, чужих мечт, чужого достоинства. За три года эта машина методично уничтожала всё, что Марина пыталась построить.
Сначала свекровь добилась, чтобы они переехали к ней. «Зачем платить за съёмную квартиру, когда у меня три комнаты пустуют?»
Потом она начала контролировать их бюджет. «Костик, отдавай зарплату мне, я буду распределять. А то Марина твоя не умеет деньги считать, всё на свои блёстки тратит».
Потом взялась за график. «Почему невестка в десять вечера ещё возится на кухне? Нормальные люди в это время спят. Костик, скажи ей».
И Костик говорил. Костик всегда говорил то, что хотела мама. Он был идеальным проводником её воли, ретранслятором упрёков. Сам он, казалось, не имел собственного мнения ни по одному вопросу, касающемуся их семейной жизни.
— Костя знает? — спросила Марина.
— О чём? — свекровь невинно захлопала глазами.
— О торте. Вы ему сказали?
— Ах, это. Да, он заходил полчаса назад. Посмотрел и сказал, что ничего страшного. Что ты новый испечёшь. Или вернёшь деньги, какая разница. Главное, что никто не пострадал.
Марина закрыла глаза. Внутри неё что-то тихо хрустнуло, как тот центральный стержень, который свекровь вытащила из торта. Каркас. Опора. То, что держало всю конструкцию.
— Где он сейчас? — спросила она.
— В гараже. Возится со своей машиной. Ты же знаешь, как он любит этот свой джип.
Марина знала. Она очень хорошо знала.
Костин джип был его религией. Он купил его два года назад, взяв кредит, который они до сих пор выплачивали. Он мыл его каждые выходные, независимо от погоды. Он покупал для него специальные средства, которые стоили как хорошая косметика. Он записывался на детейлинг раз в три месяца.
При этом на кондитерские курсы, которые Марина хотела пройти, денег «не было». На профессиональный миксер, который сэкономил бы ей часы работы, денег «не было». На аренду маленького помещения под мастерскую, чтобы не занимать кухню свекрови, денег «не было».
Зато на новые диски для джипа деньги нашлись мгновенно. Сто двадцать тысяч. «Это же инвестиция, Марин, ты не понимаешь».
Она понимала. Она очень хорошо понимала.
— Зинаида Павловна, — Марина повернулась к свекрови. — Вы сказали, что торт был ненадёжным. Что конструкция хлипкая.
— Ну да. Нормальная вещь не должна рассыпаться от одного прикосновения. Это же не хрусталь какой-то, это еда. Должна быть крепкой.
— То есть, по вашей логике, если что-то ломается легко — оно того не стоит?
Свекровь довольно кивнула, решив, что наконец-то достучалась до глупой невестки.
— Именно! Вот видишь, можешь же понимать, когда хочешь. Крепкое, надёжное, практичное — вот что ценно. А не эти твои финтифлюшки из сахара.
Марина кивнула. Один раз. Медленно.
— Я вас услышала, — сказала она и вышла из кухни.
Она прошла через гостиную, где на стене висели фотографии Кости в разные годы жизни: первый класс, выпускной, армия, свадьба. На свадебном фото Марина стояла чуть сбоку, словно случайный прохожий, а свекровь держала сына под руку с победной улыбкой.
Она прошла через прихожую, где на вешалке висела её старая куртка и три дорогих пуховика свекрови.
Она вышла во двор.
Гараж стоял в глубине участка, добротный, кирпичный, больше похожий на маленький дом. Костя проводил здесь больше времени, чем с женой. Сейчас ворота были распахнуты, и оттуда доносилось бормотание радио и звяканье инструментов.
Марина зашла внутрь. Джип стоял посередине, сияющий, как выставочный экспонат. Чёрный металлик, хромированные детали, кожаный салон. Рядом на корточках сидел Костя и полировал диск какой-то тряпочкой.
— О, привет, — он поднял голову и улыбнулся. — Как дела?
Марина смотрела на него и не узнавала. Вернее, узнавала слишком хорошо. Тот же мягкий, безвольный взгляд, который она видела каждый раз, когда свекровь говорила ей гадости. Та же отстранённая улыбка человека, который решил не вмешиваться.
— Ты видел торт? — спросила она.
— А, да, — он вернулся к полировке. — Мама сказала, что случайно уронила. Ну, бывает. Испечёшь новый.
— Испеку новый? Костя, свадьба завтра. Мне нужно трое суток на такой торт. И ингредиентов на пятьдесят тысяч. И заказчики уже внесли аванс.
— Ну, значит, вернёшь аванс. Объяснишь ситуацию. Люди поймут.
Он говорил это так легко, словно речь шла о просыпанной соли, а не о её репутации, её заработке, её мечте.
— Твоя мама специально это сделала, — сказала Марина. — Ты же понимаешь?
Костя вздохнул и поднялся. На его лице появилось то выражение терпеливого страдания, которое он надевал каждый раз, когда жена «наезжала» на его мать.
— Марин, ну хватит уже. Ты вечно её в чём-то подозреваешь. Мама пожилой человек, она не разбирается в твоих тортах. Ну вытащила какую-то палку, ну упало. Зачем сразу злой умысел?
— Она знала, что делает. Она три дня смотрела, как я работаю. Она видела, как я вставляю стержни. Она спрашивала, зачем они нужны, и я объясняла.
— Значит, забыла. У неё память уже не та.
Марина усмехнулась. Горько, сухо.
— Забыла? Костя, она помнит, сколько я потратила на венчик для взбивания в прошлом году. Она помнит, что я купила себе новый фартук три месяца назад. Она помнит каждую мою «лишнюю» трату и при случае тычет мне ими. Но она «забыла», зачем нужен стержень в торте, который она якобы случайно вытащила?
Костя отвернулся. Он снова присел и начал тереть диск, хотя тот уже блестел как зеркало.
— Я не хочу это обсуждать, — буркнул он. — Разбирайтесь сами. Мне машину надо подготовить, завтра на рыбалку едем с Серёгой.
Марина подошла ближе. Она смотрела на джип, на своё отражение в идеально отполированном боку. Уставшая женщина тридцати двух лет с мукой в волосах и потухшим взглядом.
— Хорошая машина, — сказала она.
— Лучшая, — Костя оживился, решив, что тема сменилась. — Знаешь, я тут думаю защиту днища обновить. Есть один сервис, они делают керамическое покрытие. Дорого, конечно, но оно того стоит. Тысяч восемьдесят.
— Восемьдесят тысяч на покрытие, — повторила Марина. — А на мой профессиональный миксер денег нет.
— Марин, ну это разные вещи. Машина — это транспорт, это необходимость. А твой миксер — это хобби.
— Хобби? Я зарабатываю этим деньги.
— Какие деньги? За три года ты заработала меньше, чем я за месяц. И то, половину проела на свои порошки и красители.
Марина почувствовала, как внутри разгорается тот самый холодный огонь, который она так долго держала под контролем.
— Я зарабатывала бы больше, если бы ты не отдавал всю нашу зарплату своей матери. Если бы у меня было нормальное оборудование. Если бы у меня была своя кухня.
— Опять ты начинаешь, — Костя скривился. — Мама нам помогает. Мы живём бесплатно. Она нас кормит.
— Она кормит тебя. Мне она выдаёт порции как в детском лагере. И каждый кусок хлеба записывает в блокнот.
— Враньё.
— У неё есть этот блокнот. В верхнем ящике комода. Там графа «Расходы на невестку». Хочешь, покажу?
Костя замолчал. Он знал про блокнот. Конечно, знал. Просто предпочитал не замечать.
— Марин, я устал, — сказал он наконец. — Шёл бы ты... готовить ужин или что там. Мне надо машину закончить.
Марина кивнула. Она подошла к стене гаража, где на крючках висели инструменты. Отвёртки, ключи, молотки. Всё аккуратно разложено, подписано.
Её взгляд остановился на монтировке. Тяжёлая, металлическая, с загнутым концом. Костя использовал её, чтобы менять колёса.
— Ты говоришь, что хорошая вещь должна быть надёжной? — спросила она, снимая монтировку с крючка. — Твоя мама тоже так говорит. Что если что-то ломается — значит, оно того не стоит.
— Ну да, — Костя не смотрел на неё, продолжая возиться с диском. — Это логично. Качественная вещь служит долго.
— И твой джип — качественная вещь?
— Конечно. Японская сборка. Пять лет гарантии.
Марина подошла к машине. Монтировка приятно оттягивала руку. Тяжёлая. Надёжная.
— Значит, он выдержит небольшой тест на прочность?
Костя наконец обернулся. Его глаза расширились, когда он увидел монтировку в руках жены.
— Ты чего? — он начал подниматься. — Марин, ты чего удумала? Положи на место.
— Почему? Твоя мама вытащила стержень из моего торта, потому что он «торчал некрасиво». Я хочу проверить, насколько крепкое у твоей машины лобовое стекло. Оно тоже как-то странно блестит.
— Это не смешно! — Костя рванулся к ней, но она уже стояла у капота.
— А я и не смеюсь.
Она замахнулась. Не широко, не театрально. Просто подняла монтировку на уровень плеча и с силой опустила на капот.
Звук был отвратительным. Металлический лязг, хруст краски, скрежет. На чёрной глянцевой поверхности появилась уродливая вмятина с расходящимися трещинами лакокрасочного покрытия.
— НЕТ! — завопил Костя, бросаясь к машине.
Но Марина уже замахивалась снова. Второй удар пришёлся по фаре. Пластик разлетелся с хрустом, осколки посыпались на бетонный пол.
— Ты сошла с ума! — Костя схватил её за руку, пытаясь вырвать монтировку. — Прекрати немедленно!
— Почему? — Марина не отпускала инструмент. — Это же просто машина. Просто железо. Если она ломается от пары ударов — значит, плохая машина. Китайская подделка, наверное. Надо было брать что-то понадёжнее.
— Это джип за два миллиона! — Костя был красный, с выступившими на лбу венами.
— А мой торт стоил сто тысяч. И три дня моей жизни. И мою репутацию. И мои мечты. Но твоя мама решила, что это ерунда. Что можно просто взять и сломать. Потому что это «всего лишь» еда. Так вот, это «всего лишь» машина. Железо, пластик, резина. Почини, покрась, заклей. Какая разница?
Она вырвала руку и ударила по боковому зеркалу. Оно отлетело и повисло на проводах, болтаясь как выбитый зуб.
— Я вызову полицию! — заорал Костя, отступая. — Это порча имущества!
— Вызывай. А я вызову оценщика для торта. И юриста. И посчитаем, кто кому должен. Заодно посчитаем все мои заработки, которые твоя мама «распределяла» последние три года. И твои траты на машину из нашего общего бюджета.
Костя замер. В его глазах плескался ужас, но уже не только из-за машины. Он начинал понимать, что за три года накопилось слишком много вещей, которые лучше бы не пересчитывать.
Из дома послышался истошный визг. Зинаида Павловна бежала к гаражу, путаясь в полах халата.
— Что здесь происходит?! Костенька, что она сделала?!
Свекровь ворвалась в гараж и застыла, увидев покалеченный джип.
— Моя машина... — прошептал Костя. — Мама, она разбила мою машину...
Зинаида Павловна повернулась к Марине. Её лицо исказилось от ненависти.
— Ты! Тварь неблагодарная! Мы тебя приютили, кормили, поили! А ты!
— Вы уничтожили мой торт, — спокойно ответила Марина. — Вы сказали, что это ерунда. Что качественная вещь не должна ломаться. Я просто проверила качество Костиной машины по вашей методике.
— Это совсем другое дело!
— Почему? Объясните мне. Мой труд — ерунда, а Костина машина — святыня? Мои три дня работы ничего не стоят, а его железо — бесценно?
Свекровь открыла рот и закрыла. У неё не было ответа. Вернее, ответ был, но она не могла его произнести вслух: потому что ты — никто, а Костя — мой сын.
Марина положила монтировку на верстак.
— Я ухожу, — сказала она. — Сегодня. Вещи заберу завтра, когда вас не будет дома. Ключи оставлю под ковриком.
— Куда ты пойдёшь? — вырвалось у Кости.
— Не твоя забота. У меня есть подруга, есть руки, есть голова. Есть клиенты, которым я должна позвонить и объяснить ситуацию. Есть жизнь, которую я хочу прожить без вас обоих.
Она развернулась и пошла к дому.
— Стой! — крикнула вслед свекровь. — Ты за машину ответишь! Мы тебя засудим!
— Подавайте, — не оборачиваясь, ответила Марина. — Только сначала найдите хорошего юриста. Он вам объяснит, что такое совместно нажитое имущество и как делится при разводе. И какую компенсацию я могу потребовать за систематическое уничтожение моего заработка.
Она вошла в дом, поднялась в их комнату и достала из шкафа спортивную сумку. Много вещей не было. За три года она разучилась иметь своё.
Через двадцать минут она стояла на крыльце с сумкой в руке. В кармане лежал телефон, в телефоне — номера трёх заказчиков, которые ждали её торты на следующий месяц.
Свекровь и Костя всё ещё были в гараже. Оттуда доносились приглушённые голоса — видимо, они обсуждали масштаб катастрофы и размер ущерба.
Марина позволила себе улыбнуться.
Монтировка оказалась тяжёлой и удобной. Идеально легла в руку. Прямо как тот центральный стержень, который свекровь вытащила из торта.
Только торт после этого уже нельзя было собрать.
А машину — можно. Покрасить, поменять фару, выправить вмятину. Дорого, неприятно, но возможно.
Вот только отношения — нельзя. Они рассыпались три года назад, когда Костя впервые промолчал в ответ на хамство матери. И сегодня Марина просто вытащила тот невидимый стержень, который держал всю эту конструкцию из лжи и терпения.
Она спустилась с крыльца и пошла к калитке. Вечернее солнце било в глаза, но она не щурилась. Впервые за три года она видела дорогу впереди ясно и чётко.
Завтра она снимет комнату. Послезавтра — купит базовые ингредиенты. Через неделю — примет первый заказ на новом месте.
А покалеченный джип пусть стоит в гараже как памятник. Как напоминание о том, что вещи ломаются.
Особенно когда их ломают намеренно. Особенно когда думают, что это сойдёт с рук…