Помните то время, когда я экономила на обедах, чтобы позволить себе мини-сумочку Chanel? Когда моя кредитка дрожала, а я — от восторга, стоя у витрины Gucci, будто перед входом в храм? Было это… ну, скажем так, до того, как я поняла, что мой «статус» не спасёт меня от инфляции, а логотип на сумке не лечит тревожность, не закрывает ипотеку и уж точно не заменяет настоящего разговора с близким человеком.
Сегодня люксовые бренды в панике. Продажи падают, креативные директора меняются чаще, чем я успеваю выучить их имена (спасибо, Instagram), а Chanel вдруг решила, что ей пора стать «проще» — будто бы вчера они случайно услышали, как я шепчу: «Может, хватит уже быть такой… дорогой?»
И дело даже не только в деньгах. Хотя, конечно, когда за авокадо просят как за билет в Париж, хочется пересмотреть свои жизненные приоритеты. Нет, тут что-то глубже. Мы, потребители, повзрослели. Или, точнее, устали притворяться, что нам важно, что подумает соседка, если у нас нет новой сумки Loewe.
Я больше не покупаю, чтобы показать. Я покупаю, чтобы чувствовать. Чтобы вещь служила годами, не теряя ни формы, ни смысла. Чтобы её создание не стоило планете последнего леса или чьей-то эксплуатации на фабрике в Бангладеш. Чтобы, надевая её, я не чувствовала себя частью машины демонстративного потребления, а — частью чего-то осознанного, честного, живого.
И знаете, что самое ироничное? Люксовые бренды теперь сами гонятся за этой «новой роскошью». Jacquemus выпускает свечи за 80 евро (благоухающие, видимо, запахом отч despair маркетологов). Saint Laurent продаёт холщовые шопперы — да, те самые, что раньше считались «униформой бедных студентов». А The Row, святая королева минимализма, внезапно распродает прошлые коллекции. Слёзы на подиуме, но уже не от красоты — от необходимости платить арендную плату за бутики на Avenue Montaigne.
Мы больше не хотим просто вещей. Мы хотим истории. Ценности. Связи. И да — иногда мы предпочитаем мамину старую сумку из 2003 года, потому что в ней — не только кожа, но и воспоминания. И она, между прочим, до сих пор в идеальном состоянии, в отличие от моего первого «инвестиционного» кошелька Balenciaga, который начал трескаться через два месяца, словно символизируя крах моей веры в вечную ценность логотипа.
Но люкс не умирает. Он переосмысливается. Роскошь теперь — это не золотая цепь, а право на выбор. Не логотип, а долговечность. Не эксклюзивность, а этичность. И если Hermès завтра предложит мне картхолдер с моими инициалами, сделанный из переработанных океанских сетей и с QR-кодом, ведущим к документальному фильму о его производстве, — я, возможно, снова открою кредитку. Но только если он будет действительно мне.
Потому что настоящая роскошь сегодня — это свобода. От давления, от трендов, от необходимости доказывать что-то миру. Особенно если этот мир всё равно слишком занят, чтобы заметить, какая у тебя сумка.
А ещё — роскошь теперь в том, чтобы сказать «нет». Нет лишнему. Нет импульсу. Нет тревожному голосу внутри, шепчущему: «Ты недостаточно хороша без этого». Вместо этого — да качеству. Да времени. Да себе.
Я продала свою Birkin не ради денег. Я продала её ради пространства — в гардеробе, в бюджете, в голове. И знаете, что заняло это место? Уверенность. Тишина. Возможность выбрать то, что я считаю ценным — а не то, что мне навязывают с обложки Vogue.
P.S. Кстати, вместо покупки нового платья от Prada я записалась на мастер-класс по керамике. Первый горшок получился кривым, но я горжусь им больше, чем любым «must-have» сезона. Потому что он — мой. Без логотипа, но с душой. А разве не в этом теперь настоящий гламур?