Как известно, первый самостоятельно снятый фильм советского кинорежиссера Алексея Германа «Проверка на дорогах» (1971) был сразу же положен на полку.
Цензоров от Госкино возмутило, что партизаны и особенно их командир в исполнении Ролана Быкова в картине показаны не бравыми богатырями, которым по плечу любое дело, а обычными людьми со своими обидами, страхами, сомнениями, если не сказать «тараканами в голове»…
При этом многие настоящие партизаны, в том числе командиры партизанских соединений и Герои Советского Союза, посмотрев фильм на закрытых показах, отмечали, что «Проверка на дорогах» необычайно правдива.
Сам Герман считал, что ленту запретили, потому что на примере героя Владимира Заманского и сцены, о которой будет рассказ далее, он впервые в советском кино показал трагедию миллионов красноармейцев, попавших в плен и в одночасье оказавшихся врагами своей Родины, предателями и изменниками.
Устами одного из героев фильма – комиссара партизанского отряда (Анатолий Солоницын) – излагается фактически приговор: раз не погиб геройской смертью, а попал в плен живым, значит либо сдался, либо струсил. И тогда, пощады не жди.
Для 1971 года, когда снималась «Проверка на дорогах», тема советских военнопленных была все еще запретна, хотя знакома почти каждому советскому человеку.
Всего за годы войны в плен попали от 4,5 до 5 млн. военнослужащих (плюс угнанные в рабство гражданские). Значительная часть из них погибла от невыносимых условий содержания, рабского труда и в ходе прямых казней, кто-то пошел на сотрудничество с врагом, но около 2 миллионов были освобождены и вернулись на Родину, пройдя долгую систему проверок и фильтраций.
Почти каждый десятый в итоге оказался уже в советских лагерях за сотрудничество с немцами, при нахождении в плену. А посчитать «сотрудничеством» родные органы могли все что угодно…
Те, кто избежал послевоенных репрессий, старались, что называется «не высовываться». Многие не могли селиться в больших городах и на приграничных территориях. Почти все ожидали, что рано или поздно плен им еще аукнется.
И нужно сказать, что через 26 лет после Победы, ситуация особо не поменялась.
Да, несправедливого ареста бывшие военнопленные уже не ждали, но по-прежнему ощущали себя людьми второго сорта. Они были вынуждены замалчивать свое прошлое перед коллегами, друзьями и даже перед собственными детьми. Теперь попадание в плен было если не преступным деянием, как при Сталине, то, как минимум, стыдным и позорным.
О какой-то выдающейся партийной или хозяйственной карьере даже не было смысла мечтать. Кто же выдаст партбилет такому «неблагонадежному»…
Алексей Герман в «Проверке на дорогах» акцентирует внимание на несправедливом отношении к бывшим советским военнопленным в СССР, через одну важнейшую сцену. Эту сцену можно трактовать, как выбор между моралью и долгом, а можно расценивать и как акт настоящего, а не показного, диванного, патриотизма.
По сюжету, партизанский отряд подготовил подрыв важного железнодорожного моста. Командир (Быков) и комиссар (Солоницын) хотят нанести двойной урон врагу – взорвать в момент прохождения по мосту немецкого воинского эшелона. Причем второй попытки не будет, да и взрывать нужно как можно скорее, пока немцы не обнаружили взрывчатку.
И вот в тот момент, когда немецкий состав заходит на мост, под ним, по реке, одновременно проплывает баржа с советскими военнопленными. Их там «тыщи», как говорит командир.
Что делать? Если выполнить приказ, то только ценой гибели советских людей. Комиссара это не останавливает, для него люди на барже просто «пленные», а значит уже не люди. Он даже слово «пленные» произносит с презрением.
Но командир возражает ему, что на барже - «Русские пленные». Мы не будем убивать своих сограждан, пусть и провинившихся, ради того, чтобы нанести урон врагу.
Жизнь важнее смерти! И военнопленные нам не враги. Не их вина, что они попали в плен.
Дополнительный драматизм этой сцене придают на первый взгляд второстепенные детали. Это, например, буксир, который тянет баржу с несчастными советскими людьми. На корме зритель видит название судна «А. Пушкин».
Немцы, которые управляют захваченным советским буксиром, включили патефон и над всей речкой раздается веселенькая «И кто его знает, чего он вздыхает…». Эта песенку слышат все обреченные на барже (и даже спрятавшиеся в засаде партизаны), но лица их каменные и безучастные. О том, что в данные мгновения решается их судьба, они не подозревают.
Кстати, при съемках этой сцены у режиссера возникла проблема: где взять шесть сотен коротко стриженых мужчин, похожих на изможденных красноармейцев. При этом, Герман хотел сделать крупные планы, а значит, это должны быть лица людей, которых, что называется «жизнь потрепала». Срочники из Советской Армии не подойдут, статисты не профессиональные актеры, они не смогут проявлять эмоции по команде.
Алексей Герман принял необычное решение – снимать настоящих зеков. Как ему удалось договориться с МВД, он так и не признался даже в постсоветское время.
А случай был беспрецедентный. Немцев на барже изображали настоящие конвоиры, да и во всех кустах на берегу засели охранники с автоматами – на всякий случай.
Зеки, а среди них были и закоренелые уголовники, и почему-то довольно много осужденных по статье «Изнасилование», оказались непослушными актерами, они отказывались сидеть спокойно, все время переговаривались и смеялись, а то и бузили. Герман же хотел снять безмолвную застывшую толпу. Что делать?
Позже режиссер вспоминал:
- И тут вдруг приходит мне записка: «Не базарь с начальством, поговори с «кентами». Я поговорил, они сказали: «Тссс!», наступила полная тишина, и мы всё сняли.
Одним из первых фильм посмотрел Константин Симонов. Он пришел в полный восторг от этой сцены. Особенно ему понравился пленный комбриг:
- Ну, надо же, какое лицо. Прямо из того времени!
А на самом деле комбрига изображал бармен-валютчик из столичной гостиницы.
- Константин Михайлович умер, а я ему так и не признался. Потому что, если бы он узнал правду, он бы меня проклял.