Анастасия Лобода возвращалась домой тёплым апрельским вечером 2024 года, разговаривая по телефону и думая о сыне, который лежал в больнице. До подъезда в подмосковном Монино оставались считаные метры, когда мимо прошёл неприметный мужчина в чёрном — он остановился, развернулся и плеснул ей в лицо жидкостью, которая за секунды начала разъедать кожу. Та короткая встреча у подъезда разделила её жизнь на «до» и «после»...
Преподаватель
37-летняя Анастасия Лобода жила обычной жизнью одинокой матери в небольшом подмосковном городке. Монино — это посёлок городского типа в Щёлковском районе Московской области, где каждый знает каждого, а жизнь течёт размеренно и предсказуемо. Здесь Анастасия снимала квартиру, выплачивала ипотеку и растила единственного сына.
Её профессия — преподаватель английского языка. Она давала частные уроки школьникам, готовила к ЕГЭ и ОГЭ, иногда занималась с взрослыми, которые хотели подтянуть разговорный английский. Работа была нестабильной, но позволяла самой планировать график и больше времени проводить с сыном. В хорошие месяцы она зарабатывала достаточно, чтобы оплачивать все счета и откладывать немного на отпуск.
Соседи в доме знали Анастасию как спокойную, приветливую женщину, которая всегда здоровается первой. Она не устраивала шумных вечеринок, не ссорилась с соседями, не участвовала в подъездных интригах. Просто жила своей жизнью: работа, сын, дом. Иногда встречалась с подругами, иногда ходила в кино. Обычная жизнь обычного человека.
В начале апреля 2024 года сын заболел, и его положили в больницу. Для Анастасии начались тяжёлые дни: днём она работала, вечером ездила в больницу, ночью пыталась спать, но получалось плохо — тревога за ребёнка не давала покоя. Каждый вечер, после занятий с учениками, она садилась на автобус и ехала к сыну. Проводила с ним час-два, разговаривала, читала книжки, пыталась отвлечь от больничной рутины.
10 апреля был обычный весенний день. Анастасия провела несколько уроков, пообедала дома, собрала сыну фрукты и отправилась в больницу. Провела там около двух часов. Сыну становилось лучше, врачи говорили, что скоро выпишут. Это немного успокаивало.
Около десяти вечера она вышла из больницы и поехала домой. Было тепло, по-весеннему свежо. Небо ещё не совсем потемнело — апрельские вечера длинные. От остановки до дома — пять минут неспешным шагом между многоэтажками. Анастасия шла и разговаривала по телефону с подругой, делилась новостями о сыне, строила планы на выходные.
Она не заметила мужчину, который шёл навстречу. Не обратила внимания, как он прошёл мимо, остановился и развернулся. А когда поняла, что что-то не так — было уже поздно.
Нападение
Жидкость попала на лицо и руки. Первые секунды Анастасия не понимала, что произошло. Что-то тёплое текло по волосам, стекало на шею, покрывало лицо. Телефон выпал из рук. Затем пришло ощущение жжения — не сильное, но неприятное. А ещё через несколько секунд началась боль.
Не обычная боль от ожога или пореза — это была боль, которая накрывала волнами, нарастая с каждым мгновением. Кожа горела так, будто на неё лили кипяток, но жжение не проходило, а только усиливалось. Анастасия схватилась за лицо руками и почувствовала, как кожа под пальцами становится скользкой, горячей, будто плавится.
Она закричала. Крик был отчаянным, паническим — тем криком, который заставляет людей выбегать из квартир, не задавая вопросов. Мужчина, плеснувший жидкостью, быстро пошёл прочь, растворившись в сумерках. Анастасия ничего не видела — глаза мгновенно отекли, веки слиплись, перед глазами была только пелена.
На крик сбежались соседи. Кто-то крикнул:
«Вызывайте скорую!»
Кто-то подхватил Анастасию под руки и повёл к подъезду. Она почти не помнит, как поднималась по лестнице — боль заполнила всё сознание, не оставляя места ни для каких других ощущений. В квартире она бросилась к раковине и подставила лицо под струю холодной воды.
Вода не помогала. Жжение продолжалось. Жидкость, попавшая на кожу, продолжала своё разрушительное действие, проникая всё глубже. Анастасия смывала и смывала, пока соседи не добрались до телефона и не позвонили в скорую.
«Кислота, — кричали они в трубку. — На женщину плеснули кислотой, ей плохо, приезжайте быстрее!»
Скорая ехала 20 минут. Для Анастасии это была вечность. Она сидела на полу в ванной, обхватив голову руками, и качалась из стороны в сторону. Боль не отпускала. В голове билась одна мысль:
«Что со мной? Что это было? Почему я?»
Когда приехали медики, они сразу поняли серьёзность ситуации. Лицо женщины было покрыто повреждениями, кожа меняла цвет, глаза полностью закрыты из-за отёка. «Едем в больницу, — сказали они. — Быстро». Анастасия почти ничего не слышала сквозь шум в ушах и пульсирующую боль.
Больница
В Балашихинскую городскую больницу её доставили около половины одиннадцатого. Дежурный врач осмотрел повреждения и, по словам самой Анастасии, не проявил должной обеспокоенности.
«Ничего страшного, — сказал он. — Промоем, обработаем. Езжайте домой, а завтра сходите в поликлинику к хирургу».
Анастасия, даже сквозь боль и шок, понимала, что это неправильно. Она не видела ничего. Лицо горело. Руки тоже были повреждены.
«Я не поеду домой, — сказала она. — Дайте мне письменный отказ от госпитализации».
Врачи переглянулись. Письменный отказ — это ответственность.
«Хорошо, — согласились они. — Оставим вас на ночь. Но только тихо, не шумите, все уже спят».
Её положили на койку в общей палате. Дали обезболивающее, но оно почти не помогало. Анастасия лежала в темноте — не потому, что выключили свет, а потому что её глаза не открывались. Веки слиплись, отёк нарастал. Она чувствовала, как пульсирует каждый миллиметр кожи на лице, как боль распространяется волнами от центра к периферии.
Сна не было. Она лежала и думала о сыне. Он один в больнице, ждёт её звонка, не знает, что случилось. Что она ему скажет? Как объяснит? И главное — увидит ли она его снова? Эта мысль пугала больше всего. Анастасия не знала, что произошло с её глазами, но чувствовала, что повреждения серьёзные.
Утром в палату зашёл другой врач — более опытный, судя по всему. Он посмотрел на Анастасию и ахнул.
«Кто её вчера принимал? — спросил он у медсестры. — Почему она не в офтальмологии? Это же кислотный ожог лица и глаз! Переводите немедленно!»
Началась суета. Анастасию перевезли в офтальмологическое отделение, где врачи наконец начали бороться за её зрение. Но время было упущено. За ночь кислота проникла глубоко в ткани, повредив не только кожу, но и глазные структуры, нервные окончания, веки. Врачи работали, но они не скрывали: последствия будут серьёзными.
«Что это была за жидкость?» — спросила Анастасия. «Серная кислота, — ответили ей. — Очень высокой концентрации. Почти максимальная — 98%».
Серная кислота — одна из самых агрессивных химических субстанций. Она разрушает органику на молекулярном уровне, проникая всё глубже и глубже, пока её не нейтрализуют.
Вторая жертва
Только через несколько дней Анастасия узнала, что была не единственной жертвой того вечера. За десять минут до нападения на неё тот же мужчина подкрался сзади к 16-летней Алисе и плеснул ей кислотой на спину и ноги.
Девочка возвращалась домой с занятий. Шла по тротуару, слушала музыку в наушниках. Не слышала шагов за спиной, не заметила человека, который подкрадывался. Первым ощущением была влага на спине — будто кто-то плеснул водой. Затем пришло жжение.
Алиса обернулась и увидела удаляющуюся спину мужчины в чёрном. Спина начала гореть. Девочка сорвала с себя рюкзак, сдёрнула куртку. Жжение усиливалось. Она побежала домой, крича от боли и страха. Джинсы, которые были на ней, частично защитили кожу ног — толстая ткань приняла на себя основной удар. Но всё равно кислота прожгла материал и добралась до кожи.
Дома мать Алисы, Юлия, попыталась помочь дочери. Они смывали жидкость водой, но она смывалась с трудом, оставляя на коже красные пятна ожогов. Вызвали скорую. Медики обработали раны, наложили повязки. Ожоги были серьёзными, но не такими критическими, как у Анастасии — большую часть тела защитила одежда.
«Если бы не джинсы, было бы намного хуже, — говорила Юлия. — Они спасли ей ноги».
Алису отпустили домой, назначили лечение. Физически она оправилась относительно быстро. Но психологически девочка получила серьёзную травму — она боялась выходить на улицу, вздрагивала от шагов за спиной, не могла ходить одна в тёмное время суток.
Две женщины, разного возраста, не знакомые друг с другом, пострадали от одного и того же человека в один и тот же вечер с разницей в десять минут. Это не было случайностью. Это был осознанный выбор.
Задержание
Полиция поначалу не торопилась. Когда Анастасия из больницы попросила соседей вызвать к ней участкового, чтобы написать заявление, ей сказали:
«Придёт, когда будет время».
Проходил день, другой. Заявления не принимали. Анастасия лежала в больнице, переносила одну операцию за другой, а преступник оставался на свободе.
Ситуация изменилась, когда о случившемся написали СМИ. Новость о «кислотном нападении в Монино» разлетелась по региональным порталам, попала в телеграм-каналы, вызвала общественный резонанс. Люди требовали найти преступника. Только после этого к Анастасии в больницу пришёл участковый и оформил заявление.
Полиция начала работать. Оперативники опросили свидетелей, подняли записи с камер видеонаблюдения, составили фоторобот. На записях с камеры у одного из подъездов был виден мужчина в чёрной одежде, который шёл за Алисой, затем резко подходил к ней сзади, делал характерное движение рукой и быстро уходил. Через десять минут на другой камере — тот же мужчина, та же одежда, то же движение — но теперь жертва другая, и нападение произошло в лицо.
По приметам и одежде вычислили круг подозреваемых. 13 апреля — всего через три дня после нападения — оперативники нашли подозреваемого в Люберцах. Им оказался 31-летний Андрей Сулейманов, преподаватель колледжа космического машиностроения и технологий.
Когда его задерживали, он не сопротивлялся. Спокойно открыл дверь, выслушал обвинение, молча собрал вещи. Соседи, наблюдавшие за задержанием, не верили своим глазам.
«Это Андрей? Не может быть. Он же тихий, вежливый...»
Коллеги
В колледже, где работал Сулейманов, известие о его задержании произвело эффект разорвавшейся бомбы. Преподаватели не верили. Студенты были в шоке.
«Это невозможно, — говорили они. — Андрей Викторович не мог такого сделать».
Сулейманов работал в колледже несколько лет. Вёл занятия, готовил студентов, занимался методической работой. Все характеристики на него были исключительно положительными: трудолюбивый, ответственный, неконфликтный, умный. Студенты отзывались о нём хорошо — объясняет доступно, не кричит, всегда готов помочь.
У него была странная привычка — он приносил в колледж домашнюю выпечку и угощал коллег. Пирожки, булочки, печенье.
«Я пеку по ночам, — говорил он. — Помогает расслабиться».
Коллеги принимали угощения, благодарили, считали это милой особенностью. Теперь эта деталь казалась зловещей — человек, который по ночам печёт пирожки, в одну из таких ночей готовил нечто совсем иное.
Параллельно с работой в колледже Сулейманов подрабатывал инженером на одном из предприятий. Там его тоже характеризовали положительно. Исполнительный, точный, без нареканий. Никто не замечал ничего странного в его поведении.
Но соседи по дому рассказывали другое. Последние пару лет Андрей стал замкнутым. Почти не выходил из квартиры, кроме как на работу. Не здоровался, не поддерживал разговоры. Если его спрашивали о чём-то, отвечал односложно и быстро уходил.
«У него были проблемы с личной жизнью, — рассказывал один из соседей. — Одни отношения длились три года, потом расстались. Через год новая девушка — два года вместе, опять расстались. Потом ещё одна, но тоже ничего не вышло. Он каждый раз очень тяжело переживал. Может, обозлился на женщин — не знаю, но теоретически возможно».
Эта версия выглядела правдоподобной. Мужчина, переживающий серию неудач в личной жизни, накапливающий обиду и злость, однажды выходит на улицу с бутылкой кислоты и выбирает случайных женщин в качестве жертв. Классический мотив «мести всем женщинам за одну».
Но реальность оказалась сложнее.
Детство
В ходе следствия всплыли подробности прошлого Сулейманова. В детстве у него были серьёзные проблемы с психическим здоровьем. Мальчик учился в обычной школе, но вёл себя странно. Проявлял агрессию по отношению к одноклассникам, мог внезапно наброситься, ударить, укусить. Учителя жаловались, родители других детей требовали изолировать его.
Родители Андрея показывали его психиатрам. Врачи диагностировали расстройство, назначили лечение, выписали специальные препараты. Мальчика перевели на домашнее обучение — так было безопаснее для всех. Несколько лет он учился дома, принимал лекарства, проходил терапию.
К подростковому возрасту состояние стабилизировалось. Симптомы ушли, агрессия прекратилась. Врачи сочли, что расстройство купировано. Андрея сняли с учёта. В 18 лет его даже призвали в армию — значит, военкомат не увидел противопоказаний по здоровью. Он отслужил положенный срок и вернулся. Устроился на работу, поступил в колледж, получил образование.
Никто не думал, что болезнь вернётся. Но она вернулась. По данным экспертизы, с 2022 года у Сулейманова начали проявляться симптомы рецидива. Он стал более замкнутым, подозрительным. Начал высказывать странные идеи — что за ним следят, что коллеги хотят украсть его научные работы, что кто-то подсыпает ему что-то в еду.
Но на учёте в психоневрологическом диспансере он не состоял. Никто из близких не настаивал на лечении. Возможно, не придавали значения. Возможно, сам Андрей скрывал своё состояние. В итоге болезнь прогрессировала без контроля и лечения.
«Если бы ему вовремя оказали помощь, ничего бы не случилось, — говорила позже Анастасия. — Но вопрос: как он прошёл медосмотр при приёме на работу в образовательное учреждение? Там обязательно проверяют психиатра. Где была система контроля?»
Ответа на этот вопрос не было.
Экспертиза
Следствие назначило комплексную психолого-психиатрическую экспертизу. Сулейманова отправили в Национальный медицинский исследовательский центр психиатрии и наркологии имени В.П. Сербского — один из самых авторитетных экспертных центров в стране.
Эксперты работали несколько недель. Проводили беседы, тесты, изучали медицинскую историю, опрашивали родственников. Результаты экспертизы были однозначными: у Андрея Сулейманова параноидная шизофрения. Это не симуляция, не попытка избежать наказания. Это реальное тяжёлое психическое расстройство, которое лишило его способности осознавать характер и опасность своих действий.
Согласно заключению, в момент совершения деяния Сулейманов находился в состоянии психоза. Он не контролировал свои действия, не понимал последствий. Заболевание, купированное в детстве, вернулось с новой силой в 2022 году, но медицинскую помощь он не получал. К апрелю 2024 года состояние достигло критической точки.
На допросах Сулейманов демонстрировал бредовые идеи. Он рассказывал, что в день нападения коллега подсыпал ему в кофе некий препарат, чтобы украсть его научные работы по ветеринарии. После этого сознание помутилось, он ничего не помнит, а очнулся только через сутки. Эта история была классическим бредом преследования и отравления — типичным симптомом параноидной шизофрении.
Следствие и эксперты пришли к выводу: Сулейманов невменяем. Он не может нести уголовную ответственность. Статья 21 Уголовного кодекса РФ прямо указывает: лицо, которое во время совершения деяния не могло осознавать фактический характер и опасность своих действий вследствие психического расстройства, не подлежит уголовной ответственности.
Приговор
Суд состоялся в августе 2024 года. Рассматривал дело Щёлковский городской суд. Анастасия присутствовала на заседаниях — насколько позволяло здоровье. Она хотела посмотреть в лицо человеку, разрушившему её жизнь.
Сулейманов в зале суда выглядел спокойным. Отвечал на вопросы односложно. На лице — отсутствующее выражение. Когда ему зачитывали обвинение и последствия для потерпевших, он не реагировал. Казалось, он находится где-то далеко, в своём внутреннем мире.
Но в какой-то момент он повернулся к Анастасии и сказал: «Простите». Это было неожиданно.
«Сулейманов, несмотря на своё состояние, оказался способен на раскаяние, — вспоминала Анастасия. — Он говорил, что ничего не помнит, но всё равно попросил прощения. Это было по-человечески».
А вот мать Сулейманова, Светлана, повела себя иначе. Она кричала в зале суда, что её сына оклеветали, что он не мог такого сделать, что всё это ошибка. Не произнесла ни слова сожаления в адрес потерпевших. Не извинилась. Защищала сына до последнего, отрицая очевидное.
Суд вынес решение: признать Андрея Сулейманова невменяемым и назначить принудительное лечение в психиатрическом стационаре специализированного типа. Местом лечения определили Московскую областную психиатрическую больницу № 2 имени В.И. Яковенко. Срок лечения — до выздоровления, с регулярными медицинскими комиссиями.
В Монино это решение вызвало неоднозначную реакцию. С одной стороны, преступник изолирован. С другой — нет приговора, нет срока. Что будет, когда врачи признают его излечившимся? Вернётся ли он в общество? Люди боялись.
Компенсация
По закону, если обвиняемый признан невменяемым, он не может быть ответчиком в гражданском процессе. Его интересы представляет законный представитель — опекун. В случае Сулейманова опекуном стала его мать, Светлана.
В феврале 2025 года Анастасия подала гражданский иск. Она требовала компенсацию морального вреда — 3 миллиона рублей. Также 60 тысяч за испорченные вещи (одежда, телефон, другие предметы) и 500 тысяч — долги, которые она взяла у знакомых на первоочередное лечение, когда денег не было совсем.
Сторона ответчика пыталась минимизировать выплаты. Адвокат Светланы Сулеймановой заявлял:
«Потерпевшей помогает благотворительный фонд „Что дальше". Лечение оплачено. Зачем ещё деньги?»
Анастасия отвечала жёстко:
«Если бы не фонд, я бы требовала не 3 миллиона, а 10 — 3 за моральный ущерб и 7 - за лечение. Но фонд помог с операциями. Это не значит, что моральный вред исчез».
Суд встал на сторону потерпевшей. В марте 2025 года было вынесено решение: взыскать со Светланы Сулеймановой в пользу Анастасии Лободы 3 миллиона рублей в счёт компенсации морального вреда. Для обеспечения выплаты суд наложил арест на квартиру семьи Сулеймановых. Если деньги не будут выплачены добровольно, квартиру продадут с торгов.
Светлана на заседании плакала и кричала, что это несправедливо, что её разоряют из-за болезни сына. Но закон был на стороне потерпевшей. Моральный вред должен быть компенсирован, независимо от того, был ли виновный вменяем.
Восстановление
Для Анастасии началась долгая и мучительная дорога восстановления. Первая операция — экстренная — была проведена уже в ночь после нападения. Врачи очищали раны, удаляли повреждённые ткани, пытались остановить процесс разрушения.
Вторая операция — через неделю. Третья — через месяц. К лету 2024 года их было пять. К началу 2025 года — шесть. Каждая операция — это наркоз, боль, восстановление, надежда и разочарование.
«На каждой операции что-то идёт не так, — говорила Анастасия. — Врачи не всегда могут предсказать, как организм отреагирует. Это не ремонт квартиры, где всё по плану».
Самые тяжёлые последствия — это глаза. Правый глаз пострадал критически. Кислота повредила роговицу, хрусталик, ткани века. Зрение упало до 30-40% и продолжило ухудшаться. Картинка расплывалась, будто смотришь через мутное стекло. Врачи честно предупредили: полного восстановления не будет. Максимум, на что можно надеяться — сохранить то, что осталось.
Веки не закрывались полностью. Это превратило сон в пытку. Глаза пересыхали, роговица травмировалась. Анастасия просыпалась каждый час от резкой боли. Приходилось закапывать увлажняющие капли, накладывать мази, заклеивать веки пластырем. Спала по два часа в сутки — больше не получалось.
В феврале 2025 года провели пластическую операцию по пересадке кожи на веки. Взяли донорский участок с другой части тела, сформировали новые веки. Операция прошла относительно успешно, но окончательный результат будет ясен только через несколько месяцев.
Помимо физических последствий были и социальные. Анастасии присвоили третью группу инвалидности. Работать преподавателем в прежнем объёме она не могла — зрение не позволяло. Доход упал в разы. А расходы никуда не делись: ипотека, сын, коммунальные платежи, еда, лекарства.
«Я живу на деньги, которые откладывала на отпуск, — признавалась она летом 2024 года. — Они заканчиваются. Соседи помогают продуктами. Но сын скоро в школу — нужно собрать. Фонд помог с операциями, но фонд не будет покупать сыну рюкзак и тетради. Это моя задача. И я не знаю, как справлюсь».
Благотворительный фонд «Что дальше» собрал для Анастасии более 7 миллионов рублей на лечение. Это покрыло основные операции и курсы реабилитации. Но лечение продолжается. Впереди — ещё минимум две операции на глаза, несколько пластических операций по восстановлению кожи лица, постоянный приём дорогостоящих препаратов.
Химикат
Один из главных вопросов расследования: откуда у преподавателя колледжа взялась серная кислота высокой концентрации ? Это не то вещество, которое продаётся в магазинах. Это промышленный химикат, использующийся в специализированных производствах.
На допросах Сулейманов давал противоречивые показания. То говорил, что взял кислоту на работе в колледже. То упоминал предприятие, где подрабатывал инженером. Следствие проверило обе версии.
В колледже космического машиностроения провели инвентаризацию. Никаких химикатов, тем более серной кислоты, в учебных классах и лабораториях не оказалось.
«У нас нет такого, — заявило руководство. — Мы не работаем с опасными веществами».
На предприятии, где Сулейманов подрабатывал, ситуация была аналогичной.
«Никакой кислоты у нас нет, — подтвердили там. — Наше производство не требует таких химикатов».
Откуда же взялась кислота? Этот вопрос остался без ответа. Возможно, Сулейманов купил её где-то на стороне. Возможно, нашёл в интернете. Возможно, украл откуда-то. Но доказательств не было. Пустую бутылку из-под кислоты нашли в мусорном баке недалеко от его дома, но отследить происхождение не удалось.
Эта деталь беспокоила многих. Если один человек смог достать опасное вещество, значит, это могут сделать и другие. Значит, подобные нападения могут повториться.
Сегодня
Прошло почти два года с того апрельского вечера. Анастасия всё ещё проходит лечение. Всё ещё борется за каждый процент зрения, за каждый миллиметр восстановленной кожи. Всё ещё учится жить по-новому.
Она освоила онлайн-преподавание. Даёт уроки по видеосвязи — это позволяет работать даже с плохим зрением. Использует крупный шрифт, увеличительные программы, голосовые помощники. Зарабатывает меньше, чем раньше, но это хоть какой-то доход.
Сын вырос, стал взрослее. Он видел, через что прошла мать. Видел боль, операции, слёзы. Это изменило его. Он стал серьёзнее, ответственнее. Помогает по дому, поддерживает, обнимает, когда ей особенно тяжело.
«Иногда хочется всё бросить, — признаётся Анастасия. — Но у меня сын. Я не могу. Я должна быть сильной ради него. Должна показать, что жизнь продолжается, даже когда кажется, что всё кончено».
Она находит вдохновение в историях других людей, переживших подобное. Элеонора Кондратюк, пережившая кислотное нападение в 1999 году, смогла восстановиться после лечения за границей. Это даёт надежду. Значит, возможно. Значит, не всё потеряно.
Анастасия мечтает о дне, когда сможет смотреть в зеркало без слёз. Когда сможет спать всю ночь, не просыпаясь от боли. Когда сможет увидеть мир не через мутную плёнку, а ясно и чётко. Это её цель. И она верит, что когда-нибудь достигнет её.
Андрей Сулейманов находится на принудительном лечении. Точные сроки не определены — всё зависит от медицинских показаний. Регулярные комиссии оценивают его состояние. Когда врачи признают его излечившимся или значительно улучшившимся, суд может пересмотреть меру. Возможно, его переведут в менее строгое учреждение. Возможно, отпустят под наблюдение. Возможно, оставят в больнице на долгие годы.
Алиса, вторая пострадавшая, физически восстановилась. Шрамы на ногах остались, но они не мешают жить. Психологическая травма — глубже. Девочка боится темноты, боится незнакомцев, боится ходить одна. Но она работает с психологом, постепенно возвращаясь к нормальной жизни.
У нас есть еще истории, статьи про которые совсем скоро выйдут на нашем канале. Подписывайтесь, чтобы не пропустить!
👍 Поддержите статью лайком – обратная связь важна для нас!