Попался текст заговора:
Да выйду я во сне в чёрный лес,
Да там трех бесов сыщу,
Да им поклонюсь,
Да к ним обращусь:
Ой, вы бесы-беснята,
Как вы тайны порочные люда богомерзкого знаете,
Так и мне лихой колдунье (Имя) помогите о (Имя) всю правду разглядеть,
Все о (Имя) поведайте, ничего от меня лихой колдуньи не скрывайте,
Первый Бес путь мне в тайны (Имя) укажи
Второй всю правду о (Имя) расскажи,
Третий от подозрений (Имя) отведи.
Закрываю я слова тремя ключами, языком да зубами.
Оставим в стороне вопрос об аутентичности текста, думаю, что это новодел, но вот нарратив о встрече трех бесов зацепил и напомнил, внезапно, про «Рождественскую песнь» Диккенса… Ну какие к чёрту «духи рождества» в христианстве?
Зато персонажи, воплощающие аспекты времени или иных абстрактных свойств, встречаются сплошь и рядом в народных, то есть языческих, заговорах и сюжетах.
В русской традиции таких масок полно. Утренняя заря зовётся Дарьей, вечерняя Настасьей. Бессонница представляется Полуношницей и её можно отослать «в синее море над серый камень». Пороки, болезни, времена суток, даже мысли, всё получает личное имя, чтобы с этим можно было торговаться, умолять или угрожать.
Наверняка не только у русских. Но я слишком плохо понимаю на английском, чтобы порыться в их деревенских заговорах.
Мог, конечно, Диккенс и у греков такое что-то подсмотреть, Античность просочилась везде, и греки тоже любили персонификации.
А вообще, надо прочитать ту повесть про Скруджа в зрелом возрасте, на худой конец адаптации пересмотреть. Но так по памяти, кажется, что там про малыша Иисуса и т.п. вообще ни слова, в «Рождественской песни» так-то...
#holiday #bespolezno_no_interesno
