Я приготовила завтрак, как обычно. Овсянка, яйцо всмятку, чай. За окном серое декабрьское утро, снег ещё не выпал, хотя до Нового года осталось меньше двух недель. Люба спустилась на кухню, когда я уже доела. Молча налила себе кофе, села напротив. Мы так и сидели, каждая в своём телефоне, пока кофе не остыл в её чашке.
Раньше по утрам мы болтали. Я рассказывала ей про соседку Тамару Ивановну, которая опять жаловалась на управляющую компанию, она делилась планами на день, мы смеялись над чем-то глупым. А теперь тишина. Уже третий день такая тишина, что я начинаю слышать, как тикают часы в коридоре.
Я знаю, из-за чего всё это. Прекрасно знаю. Но признавать не хочется, потому что тогда придётся объяснять, а объяснять мне нечего. Или есть что, но как это сказать, чтобы не обидеть ещё больше?
В субботу Люба пришла ко мне на кухню, когда я перебирала крупу. Села рядом, положила телефон на стол экраном вверх. Там было какое-то платье, бордовое, с блёстками по лифу.
– Мам, посмотри какое красивое.
Я взглянула мельком. Действительно красивое, ничего не скажешь.
– Хорошее, – сказала я и вернулась к гречке.
– Я хочу его на корпоратив, – она откинула волосы за плечо, как делает, когда нервничает. – Двадцать девятого у нас вечеринка.
Я кивнула. О корпоративе она говорила уже недели две. Работает Люба в страховой компании, менеджером, зарплата средняя, но стабильная. Живёт со мной, снимать квартиру в нашем городе дорого, да и зачем, если у меня трёшка, места хватает.
– Сколько стоит? – спросила я, хотя уже предчувствовала ответ.
– Восемь с половиной.
Я отложила ложку, которой выбирала камешки из крупы, и посмотрела на неё.
– Тысяч?
– Ну да. Там итальянская ткань, ручная работа. Мам, это же раз в году такой праздник, все девчонки будут нарядные.
Восемь с половиной тысяч. Я мысленно прикинула семейный бюджет. Коммуналка оплачена, продукты на неделю куплены, но до пенсии ещё пять дней, а у меня в заначке осталось около четырёх тысяч. У Любы до зарплаты тоже несколько дней. Вроде бы могла дать, если совсем ужаться. Но тут же вспомнила, что надо заплатить за интернет, который я всё откладывала, да ещё лекарства отцу нужны, у него давление прыгает.
– Люб, давай после Нового года, – сказала я осторожно. – Сейчас как-то совсем туго.
Она замолчала. Взяла телефон, выключила экран. Встала и вышла из кухни, даже не ответив. И с тех пор вот так вот. Тишина.
Я понимаю, что ей обидно. Двадцать шесть лет, хочется выглядеть красиво, особенно когда все вокруг будут при полном параде. Но я что, виновата, что денег нет? Я пенсионерка, получаю восемнадцать тысяч. Люба складывается со мной на продукты и коммуналку, это правильно, но всё равно основная нагрузка на мне. Отец живёт отдельно, но я помогаю ему, лекарства покупаю, продукты иногда. Сестра моя, Наташа, в другом городе, у неё своя семья, свои проблемы.
Третий день я хожу и думаю: может, всё-таки дать ей эти деньги? Может, занять у Тамары Ивановны? Она добрая, даст, если попросить. Но потом вспоминаю, как год назад давала Любе на туфли, которые она носила ровно два раза. Или как позапрошлой весной купила ей сумку, о которой она мечтала, а через месяц Люба сказала, что разонравилась, потому что все с такими ходят.
Я не жадная. Никогда не была жадной. Но у меня внутри что-то сжимается, когда я думаю об этих восьми с половиной тысячах. Это же не мелочь. Это треть моей пенсии. Это неделя впроголодь, если вдруг что-то случится. Это вечное беспокойство, хватит ли до следующего месяца.
А она молчит. Ходит по дому, как тень, готовит сама себе, даже не предлагает мне. Утром встаёт, кофе наливает, выпивает и уходит на работу. Вечером приходит, здоровается односложно, запирается в комнате. Я слышу, как она там что-то смотрит в телефоне, иногда разговаривает с подругами. Смеётся даже. Но со мной ни слова.
Вчера вечером я постучала к ней.
– Люб, можно?
– Открыто, – донеслось из-за двери.
Я вошла. Она лежала на кровати, обнимая подушку, и смотрела в потолок.
– Ты поужинала?
– Да.
– Что-то нужно?
– Нет.
Я постояла в дверях, подбирая слова, но так ничего и не сказала. Вышла, прикрыв дверь. Села на кухне, налила себе чаю, хотя уже поздно и после чая не усну. Села и думала: почему так всё получается? Почему дети, когда вырастают, не понимают, что родители не волшебники? Что у нас тоже есть страхи, тревоги, ограничения?
Мне самой иногда хочется новое платье. Или туфли. Или просто в кафе сходить, чаю выпить с пирожным. Но я себе не позволяю. Потому что знаю, что деньги нужны на более важные вещи. И не жалуюсь. Живу так, как живётся, и не обижаюсь на весь мир.
А Люба обижается.
Сегодня утром, когда она ушла на работу, я открыла её комнату. Просто убраться хотела, пропылесосить. На столе лежал блокнот, раскрытый. Я не хотела подглядывать, но взгляд упал на строчки. Там был список покупок к Новому году. Платье. Туфли. Маникюр. Укладка. Такси туда и обратно. Я посчитала в уме, вышло около пятнадцати тысяч. Пятнадцать тысяч на одну вечеринку.
У меня внутри всё сжалось ещё сильнее. Я закрыла блокнот, вышла из комнаты и забыла про уборку. Села на диван и просто сидела, глядя в стену.
Может, я плохая мать? Может, надо было отказать себе во всём и дать ей деньги? Но ведь это же бесконечно. Сегодня платье, завтра туфли, послезавтра ещё что-то. А мне на что жить?
Раньше, когда Люба училась в школе, потом в институте, я действительно отказывала себе во многом. Покупала ей хорошие вещи, оплачивала репетиторов, давала деньги на развлечения. Мне казалось, это правильно. Детство и юность должны быть счастливыми. Но сейчас ей двадцать шесть. Она взрослая, работающая женщина. Почему она не может накопить на платье сама? Или купить что-то попроще?
Я вспомнила себя в её годы. Мне было двадцать шесть, когда я уже родила её. Жили мы с её отцом в однушке, снимали. Денег не хватало ни на что, я шила себе одежду сама. Помню, как перед корпоративом у меня на работе я перекроила старое мамино платье. Оно получилось, может, и не модное, но приличное. Никто не смеялся, не показывал пальцем. А может, и показывал, но мне было всё равно. Главное, что мы с мужем были вместе, что у нас была дочка, что мы как-то справлялись.
Теперь всё по-другому. Теперь важно, чтобы платье было брендовое, чтобы все видели, что ты не хуже других. Я не осуждаю, я просто не понимаю. Когда это стало так важно?
Вечером вернулась Люба. Я была на кухне, резала салат. Она прошла мимо, даже не поздоровавшись толком. Я не выдержала.
– Люб, подожди.
Она остановилась в дверях, обернулась. Лицо у неё было усталое, бледное. Наверное, на работе день тяжёлый был.
– Давай поговорим, – сказала я.
– О чём?
– Ну как о чём. О платье. О том, что происходит между нами.
Она вздохнула, прислонилась к дверному косяку.
– Мам, всё нормально. Просто я устала.
– Нет, не нормально. Ты же видишь, как мы с тобой живём последние дни. Как чужие.
– А что ты хочешь услышать? – в её голосе прорезалась резкость. – Что я не обиделась? Обиделась. Что мне не обидно? Обидно.
– Но ты же понимаешь, что у меня просто нет таких денег сейчас?
– Понимаю. Но ты могла бы постараться. Могла бы что-то придумать.
– Я и так стараюсь. Каждый день.
Она отвернулась, провела рукой по лицу.
– Мам, у всех моих подруг родители помогают. У Оли мама купила ей шубу на зиму. У Марины отец оплатил отпуск на море. А у меня что? Я прошу на одно платье, и то не можешь.
Вот оно. Вот то, что я боялась услышать. Оказывается, дело не в платье. Дело в том, что она сравнивает. Меня с другими родителями. Свою жизнь с чужими жизнями.
– Люб, я не могу быть, как мама Оли или папа Марины. У них другие доходы, другая жизнь. Я даю тебе столько, сколько могу.
– Но этого мало, – она сказала это тихо, но я расслышала.
Мне стало больно. Так больно, будто что-то внутри надломилось. Я опустилась на стул, положила нож на стол.
– Значит, мало, – повторила я. – Всё, что я делаю, всё, что я для тебя делала всю жизнь, это мало.
– Я не это имела в виду, – она шагнула ко мне, но я подняла руку.
– Нет, ты именно это и имела в виду. Ты считаешь, что я плохая мать, потому что не могу позволить себе покупать тебе всё, что ты хочешь.
– Мам, перестань.
– А ты перестань сравнивать меня с людьми, которых ты толком не знаешь. Ты не знаешь, как они живут, какие у них проблемы, за счёт чего они покупают своим детям шубы и путёвки. Может, они в кредитах по уши. Может, у них другие жертвы. Я живу честно. Я не беру лишнего, не залезаю в долги. Я стараюсь дать тебе всё необходимое, но не могу дать всё, что ты хочешь. И если ты этого не понимаешь, то мне тебя жаль.
Она стояла молча, опустив глаза. Я видела, как дрожат её губы, как она сжимает руки в кулаки.
– Извини, – наконец сказала она. – Я не хотела тебя обидеть.
– Но обидела.
– Знаю.
Мы помолчали. Я встала, подошла к окну. На улице уже стемнело, фонари светили тускло, снега всё ещё не было.
– Понимаешь, Люб, – начала я, не оборачиваясь, – я не жалею, что помогаю тебе. Не жалею, что ты живёшь со мной, что я оплачиваю большую часть расходов. Это моя дочь, я люблю тебя и хочу, чтобы тебе было хорошо. Но иногда мне кажется, что ты принимаешь всё как должное. Что тебе кажется, будто я обязана. А ведь я не обязана. Я помогаю, потому что хочу, потому что люблю. Но когда ты обижаешься на меня за то, что я не даю тебе денег на платье, мне становится грустно. Потому что ты не видишь всего остального, что я делаю.
Я обернулась. Люба стояла на том же месте, и по её щекам текли слёзы.
– Я вижу, мам. Вижу всё. Просто мне иногда тоже хочется чего-то красивого, особенного. Хочется быть не хуже других.
– Ты и так не хуже. Ты умная, красивая, работящая. У тебя столько всего впереди. И платье, поверь мне, тут совсем не главное.
– Но для меня это важно, – она всхлипнула. – Может, глупо, но важно.
Я подошла к ней, обняла. Она прижалась ко мне, как маленькая, и плакала в моё плечо.
– Знаешь что, – сказала я, поглаживая её по спине, – давай так. Я дам тебе три тысячи. У меня есть немного отложенных. Ты добавишь свои и купишь платье попроще. Не за восемь с половиной, а за пять. Найдёшь что-нибудь красивое, я уверена. А остальные деньги потратишь на туфли или маникюр. Договорились?
Она отстранилась, посмотрела на меня заплаканными глазами.
– Правда?
– Правда. Но это всё, что я могу. И больше обижаться не будешь?
– Не буду. Обещаю.
Она снова обняла меня, крепко, и я почувствовала, как внутри что-то отпускает. Эта тяжесть, которая сидела в груди последние дни, стала легче.
Вечером мы сидели на кухне, пили чай с печеньем, и Люба показывала мне платья на телефоне. Нашла одно, синее, с кружевом, за четыре восемьсот. Оно было действительно красивое, и я сказала ей это. Она улыбнулась, первый раз за эти дни по-настоящему улыбнулась, и мне стало тепло на душе.
Мы не говорили больше про обиду, про деньги, про то, что было сказано. Просто сидели, разговаривали про платья, про её работу, про соседку Тамару Ивановну, которая опять жаловалась на лифт. Всё стало, как раньше. Просто и спокойно.
Перед сном я зашла к ней в комнату. Люба уже лежала в кровати, листала что-то в телефоне.
– Спокойной ночи, – сказала я.
– Спокойной ночи, мам. И спасибо.
– За что?
– За то, что ты есть. За то, что любишь меня, несмотря ни на что.
Я улыбнулась, выключила свет и вышла. В коридоре остановилась, прислонилась к стене. Внутри было облегчение, смешанное с лёгкой грустью. Я поняла, что дети вырастают и перестают нуждаться в нас так, как раньше. Но всё равно ждут, что мы будем рядом, что поддержим, что поймём. И это нормально. Просто иногда нам самим нужна поддержка и понимание. Даже от наших детей.
Я прошла в свою комнату, легла в кровать и закрыла глаза. За окном наконец начал падать снег. Лёгкий, тихий, предновогодний. Я лежала и думала, что всё будет хорошо. Мы справимся. Как всегда справлялись. Потому что мы семья, и это важнее любых платьев и обид.