«Вечерняя Казань» продолжает рубрику с обзором ответов на распространенные юридические вопросы читателей. На этот раз спикеры разбирают, почему экспертиза по делу Долиной—Лурье не стала решающим аргументом и какую роль вообще играет заключение в процессе.
Комрон Солиев, староста кружка уголовного процесса юрфака КФУ
Я, как староста кружка уголовного процесса юридического факультета КФУ, хочу простым языком объяснить, почему наглядный пример дела Долиной показывает: судебная экспертиза — это не формальность и не «бумажка», а ключевой инструмент, от правильного применения которого зависит честный исход и уголовных, и гражданских дел.
Вкратце о главном: экспертизу в уголовном деле назначает следователь или суд, в гражданском — суд по своей инициативе или по ходатайству стороны; в уголовном процессе её оплачивает государство, в гражданском — чаще всего та сторона, которая просит экспертизу.
Но это не только вопросы «кто платит» — важнее другое: в уголовном деле материалы, которые даются эксперту, сначала проходят проверку у следователя — их источник и допустимость в большинстве случаев уже проверены в режиме расследования, и за подлог или фальсификацию доказательств по уголовному делу можно попасть под уголовную ответственность задолго до того, как будет вынесено экспертное заключение.
В гражданском процессе ситуация иная: стороны подают документы, суд может прямо передать их эксперту для анализа ещё до того, как сам суд окончательно оценит их подлинность; значит, недобросовестная сторона способна подать подложные или искажённые данные, и тогда эксперт, опираясь на ложную исходную информацию, может сделать ошибочные выводы — не потому что он плохой специалист, а потому что ему дали «кривые» материалы.
Важное отличие — кто формулирует вопросы: в уголовном деле вопросы эксперту ставит следователь (с учётом предложений потерпевшего или защиты), а в гражданском — суд или сторона, инициирующая экспертизу; от того, как конкретно сформулирован вопрос, зависит весь опыт эксперта и, в итоге, ответ суда.
Именно поэтому Верховный суд в деле Долиной не счёл уголовную экспертизу единственным «исчерпывающим» доказательством для гражданского спора: уголовная экспертиза отвечала на вопросы уголовного производства — была ли совершена преступная схема, вменяемо ли лицо и т.д., но она не раскрыла в полной мере тех узких и ретроспективных вопросов, которые ставит перед собой гражданский суд при оценке действительности сделки: как именно воздействовали мошенники, как конкретно работал психический механизм потерпевшей в момент подписания документов, какие именно ошибки восприятия привели к заключению сделки.
При этом по закону правильно назначенная судебная экспертиза не «принадлежит» ни уголовному, ни гражданскому процессу — её выводы нейтральны, а сам эксперт в любой ситуации несёт уголовную ответственность за заведомо ложные заключения.
Практически это означает: если нужен надёжный, всесторонний ответ на вопрос «что произошло с человеком в момент сделки», нельзя просто перекладывать выводы уголовных экспертов в гражданское производство без того, чтобы дать возможность сторонам задать свои вопросы эксперту и обеспечить ему полный, процессуально проверенный набор материалов; при правильной организации такие сложные междисциплинарные задачи (оценка когнитивного состояния, влияние дистанционных манипуляций, ретроспективный анализ восприятия) способны решить квалифицированные специалисты — в том числе профильные клиники с опытом ретроспективных психо-психиатрических исследований.
Вывод для неспециалиста прост: суды и юристы не должны полагаться на единичные, пусть и громкие решения. Нужны чёткие правила — как назначать экспертизы, какие вопросы в них ставить, какие материалы эксперту передавать и как проверять их подлинность — иначе мы будем лечить системную проблему телефонных мошенников «заплатками» в каждом отдельном деле.
Законодательство должно дать стабильные алгоритмы, чтобы и потерпевшие, и добросовестные покупатели жили в предсказуемой правовой среде, а суды получили надёжный инструмент для справедливого решения споров.
Игорь Антонов, доцент кафедры уголовного процесса и криминалистики
Как преподаватель криминалистики, хочу добавить к обсуждению простой, но важный тезис: криминалистика — это наука раскрытия преступлений через следы, а экспертиза в её понимании — инструмент ретроспективного анализа этих следов.
Эксперт не просто «пишет заключение»; он ищет и фиксирует следы, изучает их свойства, устанавливает последовательность появления, сопоставляет фрагменты — и в итоге собирает из разрозненных кусочков одну логичную мозаику событий.
Именно поэтому к экспертизе предъявляются повышенные требования: на эксперте серьёзная профессиональная нагрузка (знания и опыт), метод исследования должен быть чётко описан, формулировка запроса и конкретных вопросов — предельно ясна, должны быть определены пределы исследования и порядок работы, отражён процесс — какие операции проводились, какие данные использованы, какие выводы получены и какие допущения сделаны.
Не менее важно предусмотреть возможность дополнительной или повторной экспертизы, а также решить заранее — будет ли она единоличной или комиссионной (комплексной), потому что в сложных междисциплинарных задачах именно коллектив специалистов даёт более надёжный результат.
Чтобы экспертиза действительно помогла делу, необходимо привлечь нужного специалиста ещё до её проведения и допросить его в процессе подготовки: специалист объяснит, как именно его исследование может ответить на ключевые вопросы, какого типа экспертиза требуется, какое экспертное учреждение компетентно её выполнить, какие конкретно материалы и в каком виде следует предоставить.
Заключение эксперта нужно не просто читать в зале — его надо «читать» вместе с другим экспертом/ специалистом, выясняя методику, допущения и границы выводов, а при необходимости задавать уточняющие вопросы.
Верховный суд по делу Долиной мог предварительно заслушать специалиста, чтобы через его объяснения увидеть, почему выводы уголовной экспертизы недостаточны для разрешения гражданско-правовых вопросов; судья-юрист по своей природе не обязательно специалист в психологии или психиатрии, поэтому такой допрос мог бы пролить свет на методологические пробелы и на то, какие дополнительные исследования нужны.
В результате общая мысль остаётся прежней и стала ярче: экспертиза — царица доказательств, но только при условии правильной организации её проведения, корректной постановки вопросов и бережного отношения к материалам исследования.
Дмитрий Шляхтин, адвокат, член адвокатской коллегии Республики Татарстан
Как уголовный адвокат поддерживаю мнение коллег о том, что экспертиза действительно «царица доказательств»: она выявляет то, о чём формально и не спрашивали, и без неё многие обстоятельства остаются туманными.
На практике это видно так: в одном моём уголовном деле следователь назначил пять разрозненных экспертиз, их выводы не были сведены в единую картину; я привлек профильного специалиста, который обнаружил системные ошибки — некорректно сформулированные вопросы, неподходящий вид исследования, неполный или искажённый набор материалов и некорректные выводы самих экспертов.
Мы ходатайствовали о проведении новой комплексной экспертизы с чётко прописанными вопросами — и суд вернул дело прокурору для устранения допущенных недостатков, без чего честное судебное разбирательство было бы невозможно.
Это наглядно показывает: закон предъявляет повышенные требования и к экспертным исследованиям, и к личности эксперта; процедурная дотошность и участие квалифицированного специалиста часто решают исход дела.