"... Нет, вы только послушайте, что они говорят. Психотерапевт, конечно, нужен. А еще лучше, говорят, изоляция от матери. От меня. Чтобы я от него отстала, чтобы он уехал — и тогда, дескать, очнется, в себя придет.
Как же. Как же он придет, скажите на милость? Он без меня пропадет. Его же задавят, обманут, растопчут. Я его от всего оберегала, я ему жизнь посвятила. Каждая его царапина была моей катастрофой. Я не спала ночами.
Я говорила: ты у меня особенный, ты ранимый, мир для тебя слишком жесток. Я создавала ему кокон. А теперь это называют «лишила воли». А как иначе его было уберечь?
Он пришел к вам за справкой. Я знаю. И вы ему не дадите. Гордый такой, принципиальный. Ну и что? Мы найдем другого.
Мы обзвоним всех, ведь есть.
Найдем понимающего специалиста. Деньги? Найдем деньги. Для сына — ничего не жалко.
Он ее получит, свою справку. И направление. И уедет в свою эту… «тишину». В отделение, где такие же, как он. Забитые, не от мира сего. И в карточке будет отметка. И следующей весной — опять.
И так до тридцати. А там — вдруг прорвет. Врачи скажут: чудо, мы победили! А он… он просто устанет быть больным. Устанет от этой роли, в которую я так старательно его наряжала. Простите. В которую жизнь его одела.
И выйдет он «здоровым» к своим проблемам. А они никуда не денутся. Потому что главная проблема — он сам. Вернее, то, во что мы его вдвоем превратили: он — своим бегством, я — своей хваткой.
Что с такими делать? Вы спрашиваете у меня? Вы же все про меня и говорите. Про таких, как я.
Это не мое дело — думать, что со всеми ними делать. Но если бы спросили… Я бы их всех встряхнула. Да, своих же сыновей. Выдернула из их скорлуп, из интернета этого. И оградила. Хотя бы на месяц. Не от мира — от нас. От матерей. Чтобы не было ни смартфона, ни моего вечного: «Ты поел? Ты тепло оделся?». Чтобы был простой труд, с утра до ночи. Чтобы упал и сам вставал. Чтобы ветер гудел в ушах, а не мой голос. И чтобы кто-то строгий, но справедливый, присматривал — чисто чтобы руки на себя, не дай бог, не наложил.
Кто на это пойдет? Никто. Потому что мы, матери, не пустим. Мы — их главная болезнь и их единственное прибежище. Замкнутый круг.
А вы, доктор… Вы хотите ему помочь. А он не хочет вашей помощи. Ему нужен ярлык. Официальное разрешение на то, чтобы не жить. И вы ему этого разрешения не дадите.
Но другие дадут. Мы найдем тех, кто даст. Потому что и я, в глубине души, хочу для него не здоровья, а покоя. Тишины. Чтобы он не мучился.
Чтобы и я, наконец, вздохнула. Фрейд, говорят, считал, что цель любого человека — достичь покоя. Ну вот мы с сыном, кажется, почти достигли. Только этот покой — он как в могиле. Теплый, темный и безответный.
И выныривать из него страшно. Страшно ему. И, если честно, — мне.