Удивительно, как порой по-разному видят нас люди! Для жены Павел был «дорогой», а в последнее и попросту «ты». Для бабушки-соседки у лифта - «Павлик». В метро толкался с такими же утренними пассажирами просто «мужчина», а через одну их проходных длинного унылого серого здания Института космических исследований на Профсоюзной вошёл уже Павел Петрович. В закрытый отдельной дверью с отдельным же постом охраны коридор девятой лаборатории на четвертом этаже вступил уже всесильный завлаб Комов.
Раздевшись у себя в кабинете, он накинул белый накрахмаленный кем-то халат и отправился прямиком в машзал. Там басовито урчала и отдавала тепло выделенная Партией и Правительством в полное распоряжение одной-единственной лаборатории (неслыханное дело!) новенькая ЭВМ БЭСМ-6 — венец инженерной мысли передовой советской науки и не менее передовой электронной промышленности. ЭВМ вцелом в среднем уступала продукции не столь переодовых западных науки и промышленности, но имела несопоримый приоритет по части марксистско-ленинской методологии и идеологии.
Учёные разной степени молодости, завидев грозного завлаба, со вздохами поднимались и шли кто курить, кто пить чай — по опыту знали, что свободных ресурсов на их задачи завлаб сегодня не оставит.
Комов подошел к завсектором Аршавину: «Игорек, нужно кое-что посчитать срочно». Он вынул из кожаной папки лист бумаги, на котором синей пастой были аккуратно переписаны в дореволюционной орфографии какие-то слова и цифры.
На расчёты времени много не ушло. Павел оторвал от широкого рулона результаты на белой, перфорированной по краям, бумаге, положил в папку и отправился прямиком к научному руководителю — академику Хачатуряну. Сугубо гражданская тема их работы почему-то скрывалась под шифром «Ясень».
Артак Владленович принял Комова сразу, пожал руку и предложил сесть в глубокое кожаное кресло.
— За что я тебя люблю, Павел, так это за твою фантастическую чуйку. И везение, надо сказать, тоже присутствует.
— Какое уж тут везение, Артак Владленович, тридцатник, а я всё ещё кандидат и завсектором…
— Не завсектором, а исполняющий обязанности заведующего лабораторией. И докторскую ты уже, по сути, написал — веско, с расстановкой заметил пожилой учёный. Подожди немного, всё будет. А пока давай про чуйку. Я только что собирался тебя вызывать, да Маша найти не могла…
— В машзале был, считал кое-что, — сказал заинтригованный Павел.
— Ладно. Смотри, что мне друзья народа только что прислали. — И он протянул молодому завлабу несколько листов, сшитых суровой ниткой и с красным штампом «Сов. секретно» на каждом.
Павел взял документ и быстро пробежал глазами по машинописному тексту: «…работающий под дипломатическим прикрытием … посетил выставку «Модерн секьюрити системс-84» … вступил в разговор на немецком … объект был идентифицирован как Марк Коулман, сотрудник Ливерморской национальной лаборатории, участник проекта «Эскалибур» … роль незначительна, доступа не имеет… были заданы сформулированные в Москве вопросы третьего списка: вес объекта до или свыше 15 тонн, закончены и утверждены ли массогабаритные расчёты…»
Павел представил себе своего одонлассника Сергея, встречавшего у него на Котельнической этот новый год (отчего-то он был на все сто уверен, что это был именно он) в образе подвыпившего немца, пристающего к американскому юнцу из Ливермора, скучающему у макета «Эскалибура», с нарочито глупыми вопросами:
— Шайссе, какая огромная хреновина! Тонн пятнадцать поди весит! — Мейн Готт, ещё больше! Я всегда говорить что Америка — это сила! Какая красота, смотрите, и вот эти пимпулечки прикручены уже, поди в этом году запускаете, слава Богу, вы прикроете нас от этих жутких советских ракет! Нет, не в этом? Ну ничего, мы ещё потерпим, пиво в Баварии пока не перевелось! Не хотите, кстати, пива, молодой человек? Нет? Ну ладно, будете у нас в Заальбахе… А это что за экспонат?
Павел усмехнулся своим мыслям, чем вызвал лёгкое удивление у Хачатуряна — новости были не очень хорошими. Дерьмовыми, если честно. Американцы никак не могли пройти стадию массогабаритной прикидки для своего мегалазера, что делало запуск на орбиту даже прототипа в ближайшие два-три года маловероятным. А по положению о Ленинской премии, номинированная на нее работа обязательно должна была иметь подтверждённый народнохозяйственный, научный или значимый для обороноспосбности страны эффект.
— Что делать будем, Павел? — академик говорил тихо, почти шёпотом. — Рассмотрение материалов на премию комитет начнёт вот-вот, а с эффектами у нас всё тухло. Поддержка у нас сильная, да и соавторы из ВПК мощно давят, но без выполнения формального требования — не пройдём. Не думал, как применить наше чудо с охлаждением жидким азотом стоимостью в миллион семьсот шестнадцать тысяч советских рублей за штуку в народном хозяйстве? — Хачатурян невесело рассмеялся.
— Думал, Артак Владленович, думал. Только не в сторону народного хозяйства, а в сторону чистой науки…
— Вах, Паша! — огорченно бросил академик. — Тут нам с тобой, дорогой, что-то такое нужно, чтобы на уровне синхрофазотрона, или излучения Вавилова-Черенкова!
Павел хмыкнул, достал из папки лист с копией брюсовой записи и свежую распечатку с БЭСМ и подал Хачатуряну.
Тот взял листы в руки, надел очки и внимательно просмотрел. Потом взял из стопки на столе лист белейшей плотной бумаги (которую, по слухам, ему привозили аж из Финляндии) и карандаш «Кох-и-нур», коробка которых тоже красовалась на столе, и начал что-то быстро считать, чертить эллипсы и писать числа. Павел молча ждал, глядя, как лысина академика блестит под светом современных люминисцентных ламп на потолке.
Минут через десять Хачатурян поправил очки:
— «Путь не сходствует с планетным»… «Пребывает в вышине великой»… Тело над плоскостью эклиптики… Про каталоги не спрашиваю, знаю, ты уже всё проверил. — Павел молча кивнул. — Это, Паша, будет новый класс небесных тел. Этого хватит для научного эффекта, с лихвой хватит! Разворачивай наши «Ясени», Паша, можешь тратить запасы азота, запускай охлаждение, лови эту штуку!
Помолчав, он пристально посмотрел на Павла через стёкла очков:
— Да, а откуда, говоришь, у тебя этот листок? - Ладно, потом, расскажешь, давай, командуй, время не ждет!
Да, кстати, твой Проскурин подал заявление в отряд космонавтов, ты знал, дорогой? И его удовлетворили, тут уже и я ничего сделать не могу, задержу его только, на месяц, да? Лови эту блудницу быстрее! Нам очень, очень ее нужно поймать, понимаешь?
***
Алёна Комова работала простым педиатром в Первой детской. Сейчас она стояла у окна в ординаторской и молча смотрела, как задержавшаяся до апреля зима засыпает небольшой больничный садик за окном огромными пушистыми хлопьями снега. Казалось, что снежинки вальсируют не только за окном, но и здесь, вокруг нее, садятся на волосы, рукава халата... Дежурство в приемном отделении должно было начаться через десять минут, но медсестра Танечка опаздывала.
«Вот уже и тридцать, — думала Алёна, — а в душе я всё та же девочка из Анапы… Или уже нет?» С Павликом у неё в начале была большая любовь, так непохожая на обычный курортный роман… Но та страсть как-то незаметно угасла, растворилась в быту где-то в первые полгода совместной жизни, а сейчас… Жизнь шла своим чередом. Когда-то молодой и перспективный учёный Павел Комов стал вечным завсектором и вечным кандидатом наук. Это, конечно, немало, но… И ездит он в свой институт на метро, а вот заведующий отделением Давлат Гаджиев, хоть и моложе, но уже ездит на чёрной «Волге» — пусть далеко не новой, но по сравнению с метро… Моложавый, коренастый, с пронзительным взглядом, Гаджиев оказывал Алёне всё более недвусмысленные знаки внимания. Алёна подумала: а как это может быть — в постели с чужим мужчиной? — и внезапно, к собственному удивлению, ощутила давно забытую тёплую волну внизу живота…
— Алёна Сергеевна! — В комнату ворвалась, размахивая газетой, запыхавшаяся медсестра Танечка. — Смотрите, смотрите скорее! — Она сунула Алёне в руки свежий номер «Известий». — Муж ваш! А я переодевалась и по радио услышала… Я сразу к вахтёру Петровичу, у него всегда «Известия» есть!
Взволнованный взгляд Алёны выхватил из текста знакомую фамилию. Строки плясали перед глазами: «Постановление… Ленинской премии за 1984 год… В области науки и техники: ХАЧАТУРЯН, Артак Владленович, заместитель директора ИКИ АН СССР, КОМОВ, Павел Петрович, заведующий лабораторией ИКИ АН СССР…»
Вслед за Танечкой в ту же дверь ворвалась пожилая строгая техничка в синем халате:
— Комова! К телефону!
Голос Павла в трубке был невероятно радостным и взволнованным:
— Алёнка, ты не поверишь! Ленинская премия!
— Знаю, — тихо перебила его Алёна. — В «Известиях» только что прочла.
Голос Павла внезапно стал серьёзным, даже смущённым:
— Надо же… Я думал, тебе это не интересно…
Но тут Павла на том конце провода кто-то перебил весёлым криком, стало шумно и многоголосо, и уже радостно, перекрывая общий гам, он прокричал в трубку:
— Заказывай платье, Алёнка! Самое красивое! Двадцать второго вручение! Всё, до вечера, вечером всё расскажу!..
Связь внезапно прервалась, и в трубке зазвучали короткие гудки. Алёна на минуту замерла, глядя в заснеженное окно, не в силах пошевелиться.
Ленинская премия! Даже не государственная, Лениская, Боже, откуда она у Павла?
***
Ленинскую премию решено было обмывать на майские. Весна в этом году выдалась поздняя, настоящее тепло пришло только в последних числах апреля. Снег стаял за считанные сутки, и хотя в тени домов ещё и лежали сизые, осевшие сугробы, асфальт улиц и тротуаров был уже чист. По тёплому влажному ветру над улицами реяли красные полотнища и парадные портреты Владимира Ильича. Примета времени - к ним добавились ромашки с голубем, эмблемы предстоящего фестиваля молодежи и студентов, воспринимаемые многими как начало долгожданных перемен.
Высотку на набережной тоже украшали — матерящиеся и весёлые рабочие натягивали огромный транспарант «МИР ТРУД МАЙ». Павел с Алёной спустились на лифте и прошли через монументальный сталинский холл. У подъезда стояла их новенькая вишнёвая «Волга» с модными противотуманными фарами «Hella», привезёнными из Амстердама Сергеем. Алёна села на переднее сиденье с улыбкой совершенно счастливой женщины.
Павел, не торопясь выехал на Устьинский мост и повёл машину по набережной, обгоняя неторопливые поливалки - тоже праздничные, отмытые, с флажками и белыми кругами на колесах. Спустя пару минут справа остались древние стены Кремля, украшенные праздничным кумачом первомайских знамён. Свернув направо, «Волга» выехала на Боровицкую площадь; молодой гаишник с рязанским лицом, поколебавшись, отдал честь. Павел и Алёна переглянулись и рассмеялись. У Хачатуряна были родственники везде, и "Волгу" украшали не только противотуманки, но и специальной серии номера.
Павел, дурачась, отдал честь задумчивому бронзовому Достоевскому у Ленинской библиотеки. Спустя пару минут слева остался ресторан «Прага», где вчера они отметили годовщину свадьбы. Павел конечно не удержался и заказал солёных огурцов, изумлённо вытаращив глаза и приговаривая «однако!», как Киса Воробьянинов в легендарном советском фильме; Алёна же только смеялась. Наконец «Волга» вырвалась на простор проспекта Калинина, и Комов нажал на газ.
Хорошо быть лауреатом Ленинской премии в тридцать, — подумали они почти одновременно, проносясь мимо Поклонной горы и скрытой чахлым леском ближней сталинской дачи. Комов понял, что любит жизнь, а Алёна — что любит Павла. Алёна вдруг вспомнила себя прежнюю — а ведь месяца-то ещё не прошло! — вспомнила Давлата Гаджиева, и у неё заныли зубы от тихой, глубоко запрятанной злости на себя.
Дача Хачатуряна была подальше дачи Сталина, а Можайское шоссе — потеснее Кутузовского проспекта.
Дача Артаку Владленовичу досталась от отца и располагалась, как и полагалось даче литератора, в Переделкино. Место было хорошее: пригорок, сосны. Правда, рядом было кладбище — соседство на любителя, зато до электрички было рукой подать. Из достопримечательностей — резиденция Патриарха с аж двумя действующими храмами, немыслимое для советской столицы количество. В храмах звонили к службам, правда, деликатно — пусть время нынче и было беззубое, но победивший воинствующий атеизм на дворе всё же присутствовал. Хотя, поговаривали, раньше, до самой смерти, и Сам частенько заезжал к Патриарху — наверное, как и подобает генеральному секретарю самой прогрессивной партии мира, пытался перевоспитать замшелого церковника.
Павла с Алёной у ворот встретил сам хозяин, сияющий, как и медаль лауреата Ленинской премии на его блистающей белизной рубашке. Как и положено восточному мужчине, пожилой, но галантный донельзя хозяин рассыпался в цветастых комплиментах Алёне. А она и вправду была сегодня особенно хороша — легка, светла и уже почти свободна от прошлого.
Хозяин составил компанию на этот вечер почти с художественной точностью — все лауреаты этого года за «Цикл работ в области цифровой фотометрии», включая тех, что были в закрытой части Постановления — из «Вектора», «Геофизики» и ЛОМО; несколько влиятельных академиков и представителей армянского землячества. Кто-то подшутил, что и Азнавур обещал быть, но его задержали дела. Не обошлось и без «рояля в кустах»: академик Комаров, директор Института астрономии АН СССР и по совместительству председатель Астросовета, по секрету, хорошо поставленным баритоном на весь сад сообщил, что буквально позавчера Совет направил в президиум ВАК ходатайство о присвоении товарищу Комову учёного звания доктора физико-математических наук. Присутствующие разразились продолжительными овациями. Алёна неожиданно отметила про себя, что все женские взгляды сейчас были устремлены на её Павлика.
Гастрономическая часть торжества также была бесподобна. Хачатурян собственноручно зажарил доставленный самолётом из Еревана шашлык; вино и коньяк прибыли тем же бортом. И, хотя Артак Владленович родился в Москве и никогда не жил в Армении больше недели, друзей и родственников на исторической родине, готовых броситься на помощь по первому зову, у него было больше, чем у любого уроженца Еревана. Коньяк на столах был очень хорош, но тот, что хозяин наливал буквально на дно тяжёлых чехословацких бокалов «под сигары», был великолепен — сухой, густой, с ароматом старых дубовых бочек и тёплых осенних вечеров давно ушедших лет. Нужно сказать что хорошие сигары в те благословенные времена можно было купить едва ли не в любом киоске «Союзпечати», если вас не смущало, что они были дико пересушены и вы знали, что с этим делать. Но Хачатурян получал посылки напрямую с Кубы — от товарища Бустаманте, курировавшего у Фиделя вопросы космоса - с теми же сигарами, которые курил сам легендарный команданте и в герметичной упаковке.
Когда солнце поцеловало макушки сосен и золотые кресты на куполах церкви Преображения в патриаршей резиденции, Хачатурян, извинившись, попросил у Алёны позволения «украсть» её мужа на несколько минут.
В уединённой беседке на берегу ручья Артак Владленович предложил Игорю сигару и наполнил его бокал тем самым, особенным коньяком. Помолчав, глядя в плавящийся закат над крестами и верхушками сосен, он продолжил:
— Паша, дорогой, сейчас тебе хорошо, и это правильно, я понимаю. Но ты должен отдать себе отчёт в чём-то очень важном, да? — Когда Хачатурян волновался, у него прорезался внезапный, отсутствующий в обычной речи армянский акцент. — Очень скоро всё, совсем всё изменится. Ты должен быть к этому готов. Всё это… — Пожилой учёный обвёл рукой залитый алым светом сад: солнце, сосны, дымок от мангала, счастливые голоса гостей. — Ты будешь сильным. Ты примешь всё и всё сохранишь. Ты не поймешь сейчас, но запомни. И ещё. Я хочу убедиться, что ты всё понимаешь в нашей с тобой теме. Как ты думаешь, КАК именно Брюс измерял координаты нашего "блудящего" светила?
— Ну… — начал Павел, — взял в перекрестье прибора и считал на установке… — И замолчал. Надолго. Потом поднял глаза на своего коллегу и учителя, и в них мелькнуло озарение, почти ужас. — Секстантом? Не было же тогда таких установок! Это значит… шестая-седьмая величина?! Он наблюдал это НЕВООРУЖЁННЫМ глазом?!
— Молодец! — усмехнулся Хачатурян.
— И ведь вы поняли это тогда же, ещё когда всё карандашом расписали… — ужаснулся Комов. В его голове с кристальной ясностью сложилась вся картина. Объект даже седьмой величины - а более тусклый объект никак не мог измерить секстантом Брюс - не мог до сих пор оставаться вне каталогов. Измеренная их "Ясенем" двадцать шестая величина делала абсолютно невозможной наблюдение, а тем более фиксацию координат Брюсом. За двести пятьдесят лет светимость объекта по любым естественным причинам так упасть не могла. Но это значит…
— Я попросил Лёшу навестись туда, где "Ясень" увидел наш ленинский объект, своим радиотелескопом, и послушать — тихо сказал Хачатурян. — И ты же уже знаешь, что сказал мне Лёша, да?
— Знаю, уже догадался — глухо произнёс потрясённый Павел, глядя в пустой бокал. - Там есть сигнал.
---
Что же было дальше? Очень скоро мы продолжим эту занимательную историю, подписывайтесь, чтобы не пропустить!